Погрешность - Э. Шрайбер

усмехнулся. — Просят собрать Совет и рассмотреть. Всё по правилам. Гуннар — не дурак и не злодей, у него брата вчера положили под камни. Он не орал, не грозил. Он пришёл и сказал: у нас четверо мёртвых, мы не знаем почему, а есть старый обычай, и я прошу его рассмотреть.

— И что старейшины?

— А что старейшины, — сказал отец. — Отказать нельзя. Он в своём праве. Собирают на послезавтра.

Мать поставила перед ним миску. Он не притронулся.

— Бродир? — спросил я.

— А вот это интересно. — Отец поднял голову. — Бродир против.

Я не сразу понял.

— Против?

— Публично. При всех. Сказал, что мы не в саге живём и что человека на камни не оставим. — Отец говорил медленно. — Сказал, что беда с воды и разбираться надо с водой, а не с мальчишкой.

Я сидел и пытался это уложить.

— Значит, он на нашей стороне?

— Он на своей стороне, — сказала мать от очага.

Мы оба обернулись.

Она не повернулась к нам — стояла и мешала в котле.

— Подумайте сами, — сказала она. — Если бы он молчал, всё решил бы Совет, и вышло бы как вышло. А теперь он единственный человек в посёлке, который заступился за сына Хальвара. Против родни убитых. Против собственного дома — там двое погибли.

Она наконец обернулась.

— Хальвар, — сказала она. — Что ты сможешь сказать ему через полгода, когда снова встанет вопрос о голосе?

Отец очень долго молчал.

— Ничего, — сказал он.

Хельга лежала уже пятый день.

Уна разрешила ей садиться, но не вставать; левая рука была примотана к телу, и лицо у неё было такое, какого я у сестры не видел никогда, — не от боли, а от неподвижности.

Я рассказал ей всё.

Она выслушала, глядя в потолок.

— Кто девять? — спросила она.

Я перечислил, кого знал.

— Скьольд, — повторила она. — Который с четвёртой. Ясно.

— Что ясно?

— Он сменщик Геста. — Хельга повернула голову. — Гест не пошёл сменяться, потому что не захотел уходить. Скьольд из-за этого две недели ходил без вахты и без доли. А теперь Гест мёртвый герой, а Скьольд — тот, кто в ту ночь был в посёлке и спал.

— И что?

— И то, что человеку надо куда-то деть стыд, — сказала Хельга. — Стыд всегда куда-нибудь идёт. Обычно в того, кто не может ответить.

Она помолчала.

— Из тех девяти, что пришли с ним, таких, думаю, семеро, — сказала она. — Сам Гуннар — нет. Гуннару правда надо понять, за что убили брата.

Брин узнал последним, потому что в мастерскую слухи доходят через людей, а к нам в те дни мало кто заходил.

Он выслушал молча.

Потом отложил инструмент, вытер руки и сел напротив меня на верстак — чего не делал ни разу за семь лет.

— Стейн, — сказал он. — Я тебе сейчас скажу одну вещь и больше повторять не буду.

— Говори.

— Если Совет решит, ты со мной уйдёшь.

Я не понял.

— Куда уйдёшь?

— Куда угодно. — Брин смотрел на меня спокойно. — У меня родня на Ледяном Пике. Не близкая, но фейри своих не бросают. Дойдём за девять дней. Тебя там никто не тронет и не спросит.

— Брин...

— Я не спрашиваю, — сказал он. — Я говорю, что этот выход есть, и хочу, чтобы ты знал, что он есть. Люди в такие дни соглашаются на глупости, потому что им кажется, что выхода нет. У тебя есть.

Он взял рубанок обратно.

— Всё, — сказал он. — Работай.

Я работал до темноты и не сделал ни одного нормального пропила.

Кассий нашёл меня у мастерской, когда я запирал.

— Я буду говорить на Совете, — сказал он вместо приветствия.

— Не будете.

Он остановился.

— Объясни.

— Вы чужак, который пришёл с севера в тот месяц, когда начали умирать люди, — сказал я. — Вы сами мне это говорили две недели назад, когда я просил вас выйти на площадь. Вы тогда были правы.

— Тогда я собирался сказать «мальчик ни при чём», — ответил Кассий. — Это стоит немного. Теперь у меня есть другое.

— Что?

— Двадцать два года. — Он смотрел мимо меня, на воду. — Первую я видел двадцать два года назад, в другом море, за тысячу вёрст отсюда. Это проверяемо. Не мной — там есть люди, есть записи, есть город, куда можно послать спросить.

— Послать и ждать неизвестно сколько?

— Да.

— Совет послезавтра.

— Я понимаю, — сказал Кассий.

Мы постояли.

— И ещё, — сказал я. — Если выйдете вы, то разговор пойдёт про вас. Половина решит, что вы меня выгораживаете, потому что мы вместе резали тушу и вместе ходили на юг. А вторая половина вспомнит, что вы вернулись с линии в глине и с распоротым рукавом и до сих пор никому не сказали почему.

Кассий повернул ко мне лицо.

— Кто-то ещё это заметил? — спросил он.

— Это заметили все. Просто спросить у вас никто не решается.

Он молчал довольно долго.

— Скверно, — сказал он наконец.

— Скверно.

— И тем не менее я буду говорить, — сказал Кассий. — Не для того, чтобы тебя оправдать. Для того, чтобы у Совета на столе лежало больше одного объяснения. Когда объяснение одно, люди берут его, каким бы оно ни было. Когда их два, приходится выбирать, а выбирать — это уже думать.

Он поправил лямку мешка.

— Я не спасу тебя, Стейн, — сказал он. — Я могу только сделать так, чтобы решение далось им тяжелее. Иногда этого хватает.

Он пошёл к дому Асгейра.

— И вот что, — сказал он, обернувшись. — Ты за эти два дня обошёл посёлок с саженью. Проходы, настилы, сараи.

— Обошёл.

— Что нашёл?

Я замялся.

— Пока не знаю. Что-то есть.

— Дорисуй, — сказал Кассий. — К послезавтра. И покажи мне до Совета, а не после.

— Зачем?

— Затем, что человека, который принёс план обороны, труднее оставить на камнях, чем человека, который просто ходил и мерил, — сказал он. — Это не довод. Это то, как устроены люди.

Ночью