Погрешность - Э. Шрайбер

Ольгерд стоял тут же и плакал не скрываясь.

За Геста камни клали все, кто хотел.

У него не было никого. Жена умерла лет двадцать назад, детей не было, братья — на другом берегу и не приехали, потому что вести шли бы неделю.

Пришло сорок человек.

Асгейр, старейшины, все, кто когда-либо стоял на северной линии, и десятка два таких, кого я не ожидал увидеть вовсе.

Пришёл Торкель. Пришёл Хаук от Бродира — тот самый плотник, с которым мы ставили седьмую. Пришёл сам Бродир и стоял до конца.

Астрид говорила над ним недолго.

— Он одиннадцать раз дал сигнал, — сказала она. — Потом слез и пошёл сам. Восемьдесят два года. Четыре часа по скалам. Я тридцать четыре года сижу в этом доме и не помню, чтобы кто-нибудь сделал столько.

Она помолчала.

— Мы поставим над ним такую груду, какая ему полагается, — сказала она. — И я хочу, чтобы каждый, кто её увидит, помнил не то, что он умер. А то, что он сделал.

Потом клали камни, и каждый клал по одному, и когда очередь дошла до меня, я стоял с камнем в руках дольше, чем следовало, потому что вспомнил, как он сказал мне: «Ну и ладно. Я привязываюсь».

Работать я начал на следующий день.

Мысль, с которой я спустился с Плоского камня, была простая: я знаю, как устроен посёлок, и я знаю, как двигаются твари. Ни того ни другого не знает больше никто.

И я стал ходить и смотреть.

Начал с того места, где они вышли во второй раз, — с берега между лодочными сараями.

Прошёл его четырежды, туда и обратно, замеряя всё, что можно было замерить: ширину прохода, расстояния между сараями, высоту настилов, углы.

Потом поднялся по нижней улице тем же путём, каким шли они.

Потом сел и стал думать.

Получалось так. Тварь не отталкивается и не переносит вес — я это мерил на туше и видел на причале.

Значит, ей всё равно, какой под ней грунт. Галечник, песок, камень — для неё одно и то же. То, что мешает человеку, ей не мешает.

Но у неё есть длина. Семь шагов и три четверти. И ширина — три с половиной локтя в плечах.

А узкое место остаётся узким для всякого, у кого есть ширина.

Проход между сараями шириной в шесть шагов сработал: шестнадцать человек удержали там двоих. Значит, дело не в силе людей, дело в геометрии.

Я взял дощечку и стал рисовать посёлок.

К вечеру второго дня у меня получилось вот что.

Посёлок лежит на склоне и стянут к воде тремя спусками: причал, проход между сараями и старая тропа с южного края, по которой возят лес.

Всё остальное — либо скала, либо крутизна, по которой человек-то лезет на четвереньках.

Тварь по крутизне пройдёт. Ей всё равно.

Но пройдёт медленно и по одной, потому что ширины там как-раз на одну и есть.

Значит, посёлок можно закрыть в трёх местах.

Причал закрыли и без меня — там теперь стоят рогатки и лежат дрова. Проход между сараями показал себя сам: шесть шагов ширины, шестнадцать человек, двое тварей не прошли.

Оставалась южная тропа.

Она была шириной в четырнадцать шагов и шла ровно, без единого поворота, — по ней в хорошую погоду возят лес волоком. Её никто не считал опасной, потому что с юга никогда ничего не приходило.

Я прошёл её и понял, что если бы я был тварью, я бы шёл сюда.

Сузить её было нечем — ставить стену не из чего и некогда. Но её можно было сломать.

Не всю. В одном месте, верстах в двух от нижних дворов, за гребнем, тропа идёт по насыпи над старой промоиной — шагов сорок насыпи над пустотой.

Насыпь клали ещё при деде, на живую нитку, и она уже тогда была плохой. Я сам два года назад говорил Асгейру, что её надо перебирать. Не перебрали: руки не дошли.

Если её подрубить с одной стороны, она сложится внутрь.

Получится провал шагов в пять глубиной и шагов в шесть поперёк.

Человек через такой перелезет. Тварь — тоже перелезет, я не строил иллюзий.

Но перелезать ей придётся всем корпусом в семь шагов с лишним длиной, задирая перед и опуская зад. На это уйдёт время, и всё это время она будет неподвижна и на виду.

Я посчитал трижды и получил около двенадцати ударов сердца.

Двенадцать ударов сердца, когда цель стоит и не может ни рвануться, ни сместиться.

Хельга бьёт с трёх шагов. Торкель кладёт гарпун с восьми. Двенадцать ударов сердца — это восемь гарпунов, если стоят четверо.

Я записал это на дощечке и очень долго на неё смотрел.

Потому что это был первый раз в моей жизни, когда я придумал, как кого-то убить.

Меня заметили на второй день.

Я не прятался — прятаться было бы глупо и подозрительно вдвойне. Я ходил при свете, с сажнем и верёвкой, мерил проходы между дворами и записывал.

Первым спросил Ольгерд.

— Ты чего тут делаешь?

— Мерю.

— Чего мерю?

— Проходы, — сказал я. — Хочу посмотреть, где есть узкие места.

Ольгерд посмотрел на меня, на сажень, на дощечку и ничего не сказал.

К вечеру того же дня по посёлку пошло, что мальчик Хальвара ходит и что-то высматривает.

Началось у колодца на верхней улице.

Я узнал об этом от Рольфа, который прибежал ко мне в мастерскую с таким лицом, что Брин отложил рубанок раньше, чем тот открыл рот.

— Там про тебя говорят, — сказал Рольф. — У колодца. Стейн, там уже не просто говорят.

— Кто?

— Гуннар. Брат Хравна.

Я знал Гуннара. Мы с ним никогда не разговаривали — он старше на пятнадцать лет, живёт на среднем краю, — но я его знал, как знают в посёлке всех.

— Что он говорит?

Рольф замялся.

— Говори.

— Он говорит, что надо просить плату кровью, — сказал Рольф. — И его слушают.

Про плату кровью в клане знают все и никто не помнит, чтобы её брали.

Это старый обычай. Настолько старый, что даже старейшины называют разные сроки: Астрид говорит — при её деде, Торкель говорит — что вообще не при людях, а в сагах.

Устроено так.

Если беда пришла с воды и клан решил, что причина