Погрешность - Э. Шрайбер

Я знаю, что случилось дальше, потому что видел это с площади, шагов с восьмидесяти.

Тварь достала её левой — той, что втрое длиннее задней и гнётся не туда.

Хельга успела принять на топор.

Топор выдержал. Не выдержало плечо: её сбило с ног и протащило по камням шагов пять.

Она встала.

Вот это я запомню до конца жизни: она встала. Не отползла, не позвала на помощь — встала, левая рука висит, и подняла топор одной правой.

К ней бежали.

Пятеро — с нашей стороны, от площади: двое отцовских, оставшихся после перевода, и трое с нижней улицы. Я видел их со спины и видел расстояние, и посчитал за них, потому что не считать не умею.

Им оставалось шагов сорок.

Сорок шагов в гору по камню — двадцать ударов сердца.

У Хельги их не было.

Тварь пошла на неё снова.

И тут её ударили сбоку — Свенн, у которого сломанное ребро и вывихнутое плечо и который вообще не должен был там находиться, ударил один раз в бок, здоровой рукой, коротко и криво.

Этого хватило, чтобы тварь развернулась к нему.

Этого хватило на двадцать ударов сердца.

За двадцать ударов сердца добежали пятеро.

Я не участвовал ни в одном из этих двадцати ударов.

Я стоял на площади, держал на руках девяностовосьмилетнюю старуху и смотрел, как убивают мою сестру.

И ничего не мог сделать, потому что до них было восемьдесят шагов, а у меня были стойка, нож и четыре года махания кулаками.

Гудрун сказала мне на ухо, очень спокойно:

— Не смотри.

Я продолжил смотреть.

Всех троих добили к рассвету.

Потери считали до полудня.

Хравн — тот, который не любил мёртвую воду и трижды за поход проверял, не оборвался ли лаг, — погиб сразу, у сараев, ещё до того, как встали в горловину.

Его нашли под опрокинутой лодкой. Лодку он, судя по всему, пытался опрокинуть сам, чтобы закрыть проход.

Двое из дома Серого Паруса.

Один приезжий, оставшийся после Совета.

Четверо.

Раненых — одиннадцать. Из них тяжело — трое.

Хельга была среди троих.

Уна возилась с ней два часа.

Потом вымыла руки и ещё какое-то время молчала — дольше, чем нужно, чтобы просто подобрать слова.

Мать это заметила первой.

— Уна.

— Кость раздроблена, — сказала Уна. — Не вывихнута. Раздроблена, в трёх местах, и одно скверное.

— И?

— И срастётся. — Уна повернулась к нам. — Не быстро. Месяц лежать, потом ещё несколько месяцев ничего тяжелее ложки. К весне разработает. Этой осенью топора не возьмёт.

Мать села.

Я стоял и смотрел, как у неё уходит из лица напряжение, — и не понимал, почему у Уны при этом лицо не меняется.

— Вы чего-то не сказали, — сказал я.

Уна вытерла руки о передник.

— Я два часа боялась не за кость, — сказала она. — Кость у неё срастётся, у неё врата. Я на своём веку таких раздробленных десятка полтора видела, и все ходят. Один из них до сих пор гребёт.

— Тогда чего вы боялись?

— Что оторвано.

Она сказала это спокойно, как говорят о работе.

— Когда её принесли, я под кровью не видела, что там с рукой, — сказала Уна. — Она висела. Могло быть и так, что держится на коже.

— И что тогда?

— Тогда бы я ничего не сделала.

Уна села на лавку у стены — она за эти два часа устала, кажется, больше, чем за всю ночь.

— Я лечу раны, — сказала она. — Собрать кость, зашить, вытянуть заразу — это я умею, и врата вам это всё быстро закроют. А того, чего нет, я не верну. И никто в трёх фьордах не вернёт.

— Кто-то же может?

— Может. Говорят, что может. — Она пожала плечами. — Для этого нужны врата, которых тут ни у кого нет и никогда не было. Я такого человека в жизни не видела и не знаю никого, кто бы видел. Знаю только, что ищут их годами и платят столько, сколько наш посёлок за десять лет не соберёт.

Она встала.

— Так что у вас сегодня хороший день, — сказала Уна без всякой злости. — Раздроблено — это хорошо. Я сегодня два часа думала, что скажу вам «всё плохо».

И ушла.

Мы остались втроём, и никому от этого «хорошего дня» легче не стало.

Я сидел у её постели. Мать вышла проводить Уну, и мы остались вдвоём.

— Я отступила на шаг, — сказала Хельга в потолок.

— Ты держала её дольше, чем смог бы любой в посёлке.

— Я отступила на шаг, — повторила Хельга. — Три шага — моё расстояние. Один шаг — уже её. Я это знала. Я тебя этому учила.

Она закрыла глаза.

— Устала, — сказала она. — Вот и всё объяснение. Просто устала на четвёртой минуте.

Про Геста узнали к вечеру.

С четвёртой вышки пришёл человек — не Гест, другой, с шестой, который шёл сменяться и завернул.

Он рассказал так.

Гест увидел их в темноте, с воды. Не разглядел сколько — но понял, что не одна. Дал сигнал: три коротких, один долгий. Потом дал ещё раз. Потом ещё.

По уставу линии сигнал передают дальше: услышал — повторил, и так до посёлка, за час.

Его никто не повторил.

На третьей вышке новый человек с южного берега услышал рог и решил, что сегодня учения.

Ему про учения говорили: дважды в год их устраивают среди ночи, без предупреждения, и пугаться не надо.

Он и не испугался. Лежал, слушал, как далеко на севере повторяют сигнал, и ждал, когда прибегут проверять, не проспал ли он.

Никто не прибежал.

На второй не услышали вовсе, потому что там в ту ночь не стоял никто.

Гест дал сигнал одиннадцать раз.

Потом слез с вышки, взял свою верёвку и пошёл к первой вышке пешком, вдоль скал, в темноте — четыре часа хода для молодого.

Дошёл.

Разбудил там людей и заставил дать рог.

И умер у подножия первой вышки, сидя, привалившись спиной к опоре, — от сердца, как сказала потом Уна.

Ему было восемьдесят два года.

Свенна я нашёл вечером у Уны.

Она его ругала — тем особенным ровным голосом, каким ругают людей, за которых по-настоящему боятся.

У него разошлись два шва на брови,