Погрешность - Э. Шрайбер

Девятнадцать. Восемнадцать. Семнадцать.

Люди в посёлке считали тоже. Я это видел по мелочам.

Как рано стали закрывать двери. Как перестали пускать детей за верхнюю улицу. Как у длинного дома появилась ночная стража, которой отродясь не бывало.

И по тому, что за шесть дней ни один человек не сказал мне ни одного дурного слова.

Это было хуже всего. Про меня перестали говорить — не потому, что перестали думать, а потому что появилось о чём думать помимо меня.

На пятый день Хельга сказала за ужином:

— Плохо.

— Что плохо?

— Тихо, — сказала она. — Тварь была одна и пришла в одну ночь. Потом три недели ничего. Значит, они приходят не подряд. Значит, копятся.

Отец посмотрел на неё поверх миски.

— Ты откуда это взяла?

— Ниоткуда, — сказала Хельга. — Просто так с волками бывает.

На шестой день Кассий ушёл на север.

Он сказал об этом мне одному, у мастерской, коротко.

— Пройду линию. Пройду все семь. Вернусь на третий день.

— Зачем?

— Затем, что я мерил воду, а надо мерить людей. — Он поправил лямку. — Совет отдал линию под общее ведение шесть дней назад. Я хочу посмотреть, как это выглядит на месте.

— Асгейр вам не поверит на слово.

— Асгейр не поверит и на слово, и не на слово, — сказал Кассий. — Но если я пройду все семь и запишу, кто где стоит и что знает, — это будет уже не слово.

Он ушёл до рассвета.

Я потом много раз возвращался мыслями к этому разговору. Не потому, что в нём было что-то особенное. Просто он оказался последним, что случилось в моей жизни до того, как всё сдвинулось.

Сигнал пришёл на седьмой день, перед рассветом.

Три коротких. Один долгий.

И через промежуток — снова три коротких и один долгий, и ещё раз, и ещё, без остановки, пока звук не оборвался на середине.

Я вылетел на улицу в чём был.

Небо на востоке уже серело, и в этом сером свете было видно, как по всему посёлку открываются двери. Люди выходили молча — за месяц выучились.

Хельга уже стояла на пороге с топором.

— Откуда? — спросил я.

Она слушала.

— С севера, — сказала она. — С линии.

— Какая вышка?

— Не знаю. Далеко.

Мы стояли и слушали, и рог не повторился.

Он повторился через полчаса — ближе, с первой вышки, той, что в часе ходьбы от посёлка.

А ещё через полчаса они вышли из воды у лодочных сараев.

Их было три.

Про тот бой я помню меньше, чем про первый, и это, наверное, естественно: в первый раз я стоял в тени между сараями и смотрел, а во второй раз мне было чем заняться.

Помню начало.

Они вышли не там, где вышла первая. Первая полезла на причал, на настил, на людей. Эти обошли причал стороной и пошли берегом — к сараям, где вытащенные на зиму лодки, и дальше вверх, к нижней улице.

Они шли на дома.

И вот тут я понял, что вся оборона посёлка, которую мы обсуждали три недели, была выстроена неправильно.

Мы держали причал, потому что первая пришла на причал. Мы поставили факелы на причале, сложили дрова на причале, и там же собрались люди.

А эти пошли в обход.

— Уводи! — крикнул мне Асгейр, пробегая мимо. — Верхнюю улицу уводи за длинный дом! Бегом!

Я побежал.

Следующие полчаса я никого не убивал и никого не спасал в том смысле, в каком это делают в сагах.

Я стучал в двери.

Двадцать три двора верхней улицы, и в каждом надо было достучаться, объяснить в трёх словах, куда идти, и бежать дальше.

Где-то открывали сразу.

Где-то не открывали, потому что решили, что безопаснее внутри.

Приходилось орать через дверь, что нет, не безопаснее. Что дом им не крепость. Что доски у них в две ладони толщиной и я сам эти доски ставил.

В одном дворе меня не пустили вовсе, и я потерял на этом время.

В другом старуха не могла идти, и я нёс её на спине до длинного дома, а она всю дорогу говорила мне, что я хороший мальчик и что она всегда это знала.

Это была Гудрун.

Я не сказал ей ничего.

Бой я увидел уже с площади, куда согнали людей.

Оттуда видно нижнюю улицу и промежуток между сараями, и в этом промежутке дрались.

Двух тварей держали у сараев.

Там было узко — проход между двумя длинными сараями, шагов в шесть шириной.

Туда встали все, кто успел добежать: Асгейр, Торкель, братья с северного края, Ольгерд, четверо из дома Серого Паруса, кто-то из приезжих, задержавшихся после Совета.

Я насчитал шестнадцать человек и, наверное, ошибся в меньшую сторону: задние стояли в три ряда и оттуда подавали вперёд гарпуны.

Держали в горловине, не давая выйти на простор. Это была правильная работа: не убить, а не пустить.

Третья прорвалась выше.

Её встретила Хельга.

Я до сих пор не могу решить, что я тогда почувствовал.

Она вышла ей навстречу одна, на открытое место.

Это было самое разумное, что можно было сделать: за спиной у неё была улица с домами, и если бы тварь пошла туда, её не остановил бы никто.

Она держала три шага.

Ровно три, как на площадке за домом, как на манекене, как всегда. Тварь бросалась — Хельга смещалась, и воздух между ними рвался, и по шкуре удары ложилось поперёк.

Я стоял на площади с Гудрун на руках и смотрел, как моя сестра работает.

Это было красиво.

Я тогда впервые понял, что имеют в виду, когда говорят про воинов такое.

До этого я знал только, что Хельга сильнее меня и что мне до неё не дотянуться.

А в то утро я увидел, что она делает. Не просто бьёт — ведёт: шаг за шагом, заход за заходом, отжимая тварь от улицы вниз, к сараям, к тем шестнадцати, что держали горловину.

Она загоняла её к остальным.

Это заняло, наверное, минуты три.

На четвёртой минуте тварь перестала бросаться и просто пошла вперёд.

Не рывком. Ровно, не разгоняясь, — так, как идёт человек, решивший, что хватит.

Хельга ударила ещё раз, и ещё, и это её не остановило.

И тогда она отступила на