Погрешность - Э. Шрайбер

И вот тут вмешался голос, которого я не ждал.

— Заткнись.

Свенн стоял левее, шагах в пяти. Плечо у него было притянуто к телу перевязью, лицо после Уны в двух местах зашито, и стоять ему было явно тяжело — он опирался бедром на угол сарая.

Приезжий обернулся:

— А тебе-то что?

— Мне то, — сказал Свенн, — что я эту дрянь бил вплотную, а ты про неё слушаешь во втором ряду. Придёт твоя очередь бить — тогда и рассуждай, кого зов не взял.

Он сказал это ровно, без запала, и приезжий заткнулся.

Я смотрел на него и не знал, что думать.

Он не посмотрел в мою сторону. Ни разу, ни до, ни после. Свенн заступился не за меня — он заступился за то, что считал порядком вещей: кто дрался, тот говорит; кто не дрался, тот молчит.

Но это был первый раз за шестнадцать лет, когда он вообще оказался на моей стороне хоть в чём-нибудь.

Хельга наклонилась к моему уху.

— Не привыкай, — сказала она.

Вопросы шли часа полтора.

Их было много, и большинство хорошие: сколько замеров, с каким шагом, не могла ли граница просто качаться взад-вперёд, как качается любая граница.

На часть Асгейр ответил. На часть честно сказал «не знаю».

А потом встал Бродир.

Я весь месяц ждал, что он будет отрицать.

Он не стал.

— Я верю, — сказал он.

И этим одним словом развернул весь Совет.

— Я слушал Асгейра тридцать лет, — сказал он. — Я не помню, чтобы он приносил в этот дом хоть одно число, за которое потом не мог ответить. Если он говорит двадцать дней — значит, двадцать. Спорить будем через месяц, если будет с кем.

По площади прошло движение.

— Поэтому я не буду спрашивать, откуда числа, — продолжал Бродир. — Я спрошу другое. Что мы делаем завтра утром?

Тишина.

— Вот и я не знаю, — сказал он. — И, судя по лицам, никто не знает. Поэтому предлагаю начать с того, что можем.

Он повернулся к старейшинам.

— Северная линия. Семь вышек. Полмесяца назад три из них были негодны — это слова Асгейра. Две мы починили. Знаете, чем? Тем, что сняли четверых мужчин с промысла в конце сезона: двоих дал я, двоих Хальвар. Четвёртая как качалась, так и качается, потому что снимать пятого было уже неоткуда.

Он обвёл дом взглядом.

— Мы латаем эту линию четвёртый год силами того дома, чья очередь, и всякий раз это выходит вот так: в самый неподходящий месяц, наспех, за счёт улова. Дальше так нельзя. Прошу передать всю северную линию под общее ведение Совета: людей, содержание, смены. Немедленно, сегодня.

Я услышал, как рядом со мной кто-то из чужих одобрительно хмыкнул.

Это было правильное предложение.

Я это понимал даже стоя в третьем ряду с зубами, сжатыми до боли.

Я сам это мерил, сам записывал на дощечки, сам докладывал в этом самом доме полмесяца назад.

И сам потом три дня ставил седьмую заново. Знаю, чего это стоило: четверо взрослых мужчин, пять дней, лес морем — ради двух вышек из семи.

На четвёртой Гест как привязывался на ночь, так и привязывается.

— И второе, — сказал Бродир. — Люди Хальвара знают северные воды лучше всех. Это он сам говорил здесь полмесяца назад, и я тогда с ним согласился. Так вот: если вода идёт на юг, то знать северные воды через двадцать дней будет незачем. Знать надо будет средний берег. Прошу перевести его людей туда — заранее, пока есть время, чтобы они успели узнать чужие камни до того, как это понадобится.

И вот тут я перестал понимать, что чувствую.

Потому что это тоже было правильно.

Отец возражал.

Он говорил недолго и по делу.

Что снимать людей с северной линии сейчас — значит остаться без глаз именно там, откуда идёт беда. Что средний берег можно узнавать и оттуда.

Что двадцать дней — это срок, за который случиться может что угодно.

Ему ответили трое.

Первый — глава дома со среднего берега — сказал, что у него в трёх посёлках две тысячи дворов и он был бы благодарен за людей, которые знают, как выглядит эта дрянь вблизи.

Второй сказал, что не понимает, почему дом Хальвара держится за посты, когда речь о жизни людей.

Третий не сказал ничего, просто поддержал.

Астрид долго молчала.

— Хальвар, — сказала она наконец. — Твои возражения я слышу. Они разумные. Скажи мне вот что: если Совет решит по-твоему и мы оставим всё как есть, а через двадцать дней вода придёт и окажется, что мы могли предупредить средний берег и не предупредили, — что ты скажешь тогда?

Отец помолчал.

— Скажу, что ошибся, — сказал он.

— И я тоже, — сказала Астрид. — В том-то и беда, что ошибиться можно в обе стороны, а решать надо сегодня.

Она обвела дом взглядом.

— Северная линия переходит под общее ведение, — сказала она. — Людей Хальвара — половину на средний берег, половину оставить на постах. Это не решение, это половина решения, и я знаю, что половинчатые решения хуже всего. Но лучшего у меня сейчас нет.

Про голос дома Совет так и не решил.

Астрид сказала: не время делить голоса, когда идёт вода. Отложить до весны.

Я стоял и смотрел, как Бродир принимает это спокойно, — и вот здесь у меня впервые за день кольнуло.

Он тридцать один год шёл к этому Совету. Он две недели выстраивал, чтобы говорили про меня и не говорили про лодки. И когда Астрид объявила, что голос откладывают на полгода, — он даже не поморщился.

Я перебрал это в уме и нашёл объяснение: он просто получил больше. Северная линия под общим ведением — это влияние, а влияние важнее строчки.

Объяснение было разумное.

Оно меня не удовлетворило, но я не мог сказать почему, и потому отложил его в ту же кучу, куда складывал всё, что не сходится.

Расходились уже в темноте.

Я нашёл отца у длинного дома. Он стоял один, и вид у него был такой, будто он весь день грузил бочки.

— Ты молчал, — сказал он.

— Молчал.

— Спасибо тебе.

Мы постояли.

— Он ведь прав, — сказал я. — Про линию и про