Погрешность - Э. Шрайбер

— А сколько?

— А он не знает. И тот не сказал. Наверное четыре.

Она подобрала палку и повертела в пальцах.

— А выше — Ледяной Пик.

Хельга сказала это так, как говорят про место, о котором знают все и куда не ездит никто.

— Там школа. Настоящая, не то что у нас — постоял на площадке, помахал топором. Туда идут, чтобы стать сильнее по-настоящему, и оттуда выходят другими.

— И сколько у тамошних мастеров?

— Говорят, за пятые. — Она пожала плечами. — Может, врут. Может, и нет. Проверить всё равно некому: кто оттуда возвращался, тот про такое не рассказывает. Да они и не задерживаются — побудут в клане несколько дней и уходят дальше.

Она повертела палку ещё раз.

— Дальше — сказки для зимних вечеров.

— И второй вопрос, — сказал я. — Зачем ты сблизилась?

— В смысле?

— Если ты можешь резать на три шага — зачем вообще подходить?

Хельга остановилась.

— Хороший вопрос, — сказала она медленно. — Никто не спрашивал.

— И?

— На трёх шагах я оставляю борозду в шкуре. Вплотную — сношу кусок.

Она показала топором на манекен.

— Дальнее — это не удар, это... — Она поискала слово. — Тень удара. Оно режет кожу, ломает мелкие кости, если попасть по пальцам. Оно не убивает. Убивают вплотную, как убивали всегда.

— То есть дальнее — это чтобы подавить, а не чтобы решить.

— Именно. Ты начинаешь из далека и постепенно сближаешься, чтобы он тебя встретил уже дёрганый.

Она воткнула топор в колоду.

— Тот, кто думает, что тремя шагами можно выиграть бой, обычно умирает на втором шаге.

— Встань, — сказала она.

— Зачем?

— Затем, что ты сейчас всё понял головой.

Она вытащила топор из колоды и отложила в сторону, а вместо него взяла палку.

— Головой ты понимаешь неправильно. Головой у тебя получается «быстрее», а это не быстрее.

Я встал.

Мы работали на палках уже второй год, и обычно это выглядело честно: она била медленнее, чем могла, я успевал, иногда даже доставал её в ответ, и она это засчитывала.

Хельга вообще не из тех, кто врёт в свою пользу. Она била ровно на моём уровне, чуть выше, чтобы было куда тянуться.

— Как обычно? — спросил я.

— Нет, — сказала Хельга. — На этот раз я не сдерживаюсь. Один раз. Готов?

Я хотел ответить, что готов.

Я даже успел начать это думать.

Дальше было вот что: она была в трёх шагах, а потом моё правое запястье обожгло, палка вылетела из руки, и что-то ударило меня по внутренней стороне колена так, что нога сложилась. Я сел на землю.

Между происходящим не было какого-то промежутка. Не «сначала одно, потом другое», а всё и сразу, одним куском, как будто у времени в этом месте склеили края.

Хельга стояла надо мной, и палка у неё в руке была рядом с моей головой.

— Вставай, — сказала она.

Я встал. Запястье горело огнём, и красная полоса поперёк уже наливалась.

— Что ты увидел?

— Ничего, — честно ответил я.

— Вот.

Она кивнула, и в этом кивке не было ни капли торжества. Скорее облегчение.

— Запомни это, Стейн. Не «я не успел заметить». Не «она быстрее меня». А «я вообще не увидел». Это разные вещи, и разница тут огромна.

— В чём же?

— «Не успел заметить» значит, ты видел и не смог ни как среагировать. Значит, можно тренироваться и однажды получится.

Она отбросила палку.

— «Не видел» значит, тренируйся хоть двадцать, хоть тридцать лет, ничего не изменится. Между нами не разница в умении, Стейн. Между нами врата. Это не то, что можно догнать одними лишь упражнениями.

— И зачем ты тогда меня все эти четыре года гоняешь, если в этом нет смысла?

— Затем, что зверь не единственное, что бывает, — сказала Хельга. — Пьяный на причале. Чужой с южной лодки. Двое из соседнего клана, которые решили, что раз ты без отметины, значит, с тобой можно. Вот против этого всего ты стоишь. И стоишь неплохо.

Она подобрала мою палку и вернула мне.

— Просто не путай, — сказала она. — Ты умеешь драться с людьми. Ты не умеешь драться с тем, у кого врата. И, если честно, никто не умеет — с тем, у кого врат больше.

Я знал, о чём она говорит, и не по рассказам.

В прошлом году на берег южнее посёлка, у Тюленьих камней, вышел медведь.

Белый. Их у нас видят раз в несколько лет, обычно издалека и уходящими от посёлка. Обычно животные боятся людей. Этот не ушёл.

Я видел его уже мёртвым и разделанным, и всё равно запомнил: передняя лапа в развороте была шире моей груди, а коготь на ней шёл в палец длиной и загибался внутрь, как крюк на топоре у Хельги.

Встретили его шестеро. Свенн, двое отцовских людей, трое из дома Серого Паруса.

Убили его быстро.

Шестеро с открытыми вратами, из них трое — с третьими. И у двоих потом ещё месяц не сгибалась рука, после боя.

А перед этим он успел добраться до лодки, которую вытянули на берег накануне.

Я эту лодку потом смотрел. Не из любопытства — Брин послал: надо было решить, чинить или разбирать на материал.

Разбирать.

Две доски по левой скуле были не проломлены и не пробиты. Их выдрало наружу вместе с гвоздями — так выдирают гвоздь клещами, только клещей тут не было.

Я стоял и трогал этот излом, и то самое чувство, которое обычно говорит мне про дерево всё, сказало на этот раз только одно: сюда пришла сила, которую это дерево не интересовало.

С тех пор я больше не спорил с Хельгой насчёт того, что мне делать, если такое выйдет на берег.

Мы сидели на поленнице, пока темнело.

— Хельга.

— М.

— А рукопашный бой?

Она фыркнула так, что я даже не сразу понял, что это ответ.

— А что рукопашный?

— Ну, он же есть. Школа Кулака. Мне Брин говорил, у них старейшина на Ледяном Пике, к нему ходят.

— Ходят, — согласилась она. — Бедняки ходят. Кулачник — это тот, у кого не хватило ни на железо, ни на учителя. Ты