Погрешность - Э. Шрайбер

Вышли ещё затемно. Материал грузили при факелах, и дуб на опоры лежал поверх сосны, чтобы не замочило.

Первое, что я заметил, — вода была слишком спокойная.

Не штиль. Это было что-то другое. Поверхность стояла ровная, но под ней ничего не двигалось. Ни всплеска, ни ряби от косяка, ни того характерного дрожания на границе течений, которое видно, если смотреть долго на воду.

— Мёртвая вода, — сказал Хравн. — Не люблю.

Никто ему не ответил.

Про пустые сети в посёлке говорили уже почти месяц, и я, честно сказать, до этого дня относился к разговорам как к байкам.

Рыба уходит. Это нормально.

Она уходит каждый год — глубже, южнее, в другие места, где вода теплее.

И каждый год половина посёлка объясняет это по-своему: одни говорят про течения, другие про луну, третьи про то, что кто-то в позапрошлом месяце неправильно выбросил требуху за борт.

Обычно к концу сезона она снова возвращается, и все объяснения оказываются одинаково верными.

Но в тот день, под скалами, я перестал считать это чем-то обычным.

Дело было даже не в сетях. Дело было в птицах.

Их не было.

Северная линия — это скалы, а скалы в конце лета означают птичьи базары: гвалт, помёт на камне, вонь, тучи кайр и моевок, которые срываются с уступов от любого громкого звука.

Мы шли под этими скалами полдня, и на них сидели птицы.

Просто сидели.

Не кормились. Не летали над водой, не пикировали, не дрались за места. Сидели на уступах и смотрели вниз, на воду.

Сотни птиц, и было так тихо, что слышно было, как скрипит уключина.

— Асгейр, — сказал я.

— Вижу, — ответил он, не оборачиваясь.

— И давно так?

— Мне сказали — с середины месяца. — Он сплюнул за борт. — Я не верил, думал брешут.

У четвёртой вышки мы пристали — не работать, а закинуть дозорному мешок с провиантом, раз уж шли мимо.

На четвёртой стоял тот же Гест, что и месяц назад. Старик лет восьмидесяти, сухой и жилистый, с одними вратами, открытыми ещё в молодости и с тех пор ни во что не развитыми.

Он брал эту вахту двадцать лет подряд, потому что в посёлке ему было шумно.

Он спустился нам навстречу и первым делом спросил не про еду, что было странно.

— Вы к седьмой?

— К седьмой, — сказал Асгейр.

— Не ночуйте на ней.

Асгейр остановился с мешком в руках.

— Почему это?

Гест ответил не сразу. У него была манера, свойственная людям, которые много молчат: он сперва прикидывал, стоит ли вообще говорить, и только потом говорил.

— Три ночи назад я слышал что-то, — сказал он.

— Что ты слышал?

— Не знаю.

Он сказал это спокойно, без всякой попытки набить цену.

— Со стороны воды. Не зверь. Зверя я знаю всякого — и моржа знаю, и косатку, и медведя, если тот на льдине придёт. Это не зверем не было.

— А что тогда?

— Я говорю: не знаю. — Гест почесал бороду. — Похоже, как если что-то очень большое дышит. Медленно. Раз, наверное, в десять ударов сердца — вдох. Я лежал и считал.

Он сказал это буднично, и у меня по спине пошёл холод.

Человек услышал в темноте нечто необъяснимое — и лёг, и стал считать промежутки.

Я бы, наверное, сделал то же самое. Именно поэтому мне и стало не по себе.

— Долго слышал? — спросил я.

— До рассвета. — Гест посмотрел на меня. — Ты мальчик Хальвара, который дерево смотрит?

— Я.

— Ты в прошлый раз сказал, что у меня опору увело.

— Увело.

— Не бойся, я привязываюсь, — сказал он и, кажется, счёл разговор законченным.

Уже когда мы отходили, он вдруг добавил с настила, не повышая голоса:

— И огонь у меня всю ночь горел. Все три ночи. Оно на огонь не идёт.

— А если бы не горел? — крикнул Рольф.

Гест пожал плечами.

— Тогда я бы вам этого сейчас не рассказывал, — сказал он и пошёл наверх.

Работать начали с седьмой вышки — от дальней к ближней, чтобы, если погода испортится, не остаться отрезанными с недоделанной работой на самом краю.

Она оказалась даже хуже, чем я её запомнил и записал.

Раскос с моря отсутствовал, это я знал.

Но за месяц, прошедший с моего осмотра, кто-то ещё и вынул два клина из северной опоры. Вероятно, дозорный, которому не хватило дров и который решил, что от двух клиньев ничего не будет.

Я показал Асгейру.

Асгейр присел на корточки, потрогал пустые пазы, где раньше сидели клинья, и посмотрел вверх — туда, где на настиле последние месяцы по четверо суток кряду стоял живой человек.

Потом выругался. Коротко, но так, что Рольф уважительно присвистнул.

— На трёх опорах, — сказал Асгейр. — Из которых одна без раскоса. И все эти недели тут спал человек. Все эти недели он тут спал.

Он поднялся.

— Разбираем. До земли. Ставить будем заново. Стейн, ты у меня на разметке.

Мы работали три дня.

Земля под седьмой была плохой, да и не землей вовсе, щебень с глиной, и каждая яма к утру набирала воду.

Три дня слились в один: копали, тесали, ставили, выверяли по отвесу, ругались, ели холодное, спали по очереди в палатке из паруса. Хотя бы погода держалась.

Из всех этих дней в памяти осталось две вещи.

Первая — про то, что Асгейр всё-таки послушал Геста.

Мы не ночевали на вышке и не ночевали под ней. Отходили на четверть версты вглубь, за гряду, откуда воды не видно, и жгли огонь всю ночь.

Асгейр не объяснял почему, а никто и не спрашивал.

Вторая — про Хаука.

Хаук был плотником от Бродира, лет сорока, с руками вдвое шире моих и с той спокойной уверенностью в движениях, какая бывает только у людей, делавших одно и то же двадцать лет.

Первый день я его сторонился. Не из вражды, а из глупого предположения, что человек из Серого Паруса непременно должен относиться ко мне так же, как его старейшина.

Он относился ко мне как к подмастерью, который путается под ногами. А к вечеру второго дня — как к подмастерью, который путается под ногами меньше остальных.