Погрешность - Э. Шрайбер

— Она перехватила мою кисть и развернула. — У тебя нож в руке лежит правильно, пока ты о нём помнишь. Мне нужно, чтобы он лежал правильно, когда ты о нём не помнишь. Разница между этими двумя состояниями — твоя жизнь. Ещё раз.

Честная оценка того, что я умел к шестнадцати годам, выглядела так.

Я умел стоять. Умел двигаться, не теряя равновесия. Умел разорвать дистанцию и умел войти.

Умел держать нож так, чтобы его не выбили первым же движением, и знал полтора десятка коротких вещей, которые в узком месте, при удаче, могли дать мне те две секунды, которых хватит, чтобы убежать.

Я был крепче среднего: семь лет у Брина сделали своё. Тесать дуб полезнее для плеч, чем любые упражнения.

И на этом всё.

Против взрослого мужчины без врат у меня был шанс. Небольшой, при условии, что он не крупнее меня и не умеет драться лучше, — но был.

Против человека с открытыми третьими вратами у меня не было ничего.

Совсем.

И это не фигура речи. Это я тоже проверил — тем же способом, каким проверял всё остальное.

— Покажи ещё раз, — сказал я в тот вечер.

Хельга посмотрела на меня искоса.

— Зачем?

— Хочу посмотреть ещё раз.

— Ты же видел всё, четверть часа назад.

— Хочу ещё раз.

Она не стала спорить. Просто пожала плечами и пошла к сушилу, за которым у нас стояла эта штука.

Врытый в землю столб в человеческий рост, обмотанный старой верёвкой и обшитый шкурой, с поперечиной вместо рук.

Стоял он ещё при отце, лет пятнадцать, и всё ещё держался — хотя верхняя треть была изрублена в мочало.

Хельга отошла от него на три шага. Взяла топор — не боевой, свой, абордажный, короткий и тяжёлый, с крюком на обухе.

— Смотри внимательно, — сказала она. — Ещё раз повторять не буду.

И встала.

Я видел это уже второй раз. И всё равно полночи это разбирал.

Первое: она не разгонялась.

Между «стояла» и «была у манекена» не было промежуточного состояния.

Не «побежала». Не было ни толчка, ни выноса ноги, ни того характерного проседания на опорной, с которого начинается всякое быстрое движение у человека.

Она стояла в трёх шагах и в следующее мгновение стояла вплотную, а то, что происходило между этими двумя мгновениями, глаз не поймал.

Второе: удар пришёл раньше, чем она.

Вот это было самое странное и самое важное.

Топор пошёл вниз, когда до манекена оставалось ещё около двух шагов, — и по шкуре, поперёк, легла борозда.

Не от лезвия. Лезвие в тот момент было в двух шагах. Легло что-то другое, что шло впереди железа, и оно резало.

Она добила уже вплотную — коротко, сверху вниз, с проворотом кисти, — и от манекена отлетел кусок обмотки размером с ладонь.

Всё вместе заняло меньше одного вдоха.

Хельга опустила топор и обернулась. Она даже не запыхалась — только чуть покраснели скулы, как от быстрого шага в мороз.

— Ну?

— Два вопроса, — сказал я.

— Естественно.

— Как далеко достаёт?

— На три шага. У меня — на три. — Она подошла, вытирая лезвие о штанину. — У отца — на десять.

Я моргнул.

— На десять?

— На десять.

Хельга сказала это буднично, как говорят про чужой рост или чужой возраст.

— И он не воин, заметь. Он капитан. Тридцать лет с топором и три десятка настоящих драк, но он никогда не сидел днями на площадке, как сижу я. У него просто накопилось — годами, само собой, от того, что жизнь такая.

— А те, кто сидел?

Хельга помолчала.

— Про мастеров Хребта рассказывают всякое, — сказала она. — Отец видел одного. Давно, ещё до моего рождения, когда ходил с торговым обозом на юг.

— И?

— И говорит, что тот стоял на скале, а лодка, которую он разрубил, была внизу, у воды.

Она сказала это ровно, без придыхания.

— Отец не считал шагов. Он сказал так: «дальше, чем я могу докричаться».

Я попробовал приложить это к тому, что видел только что, и не смог.

— Это далеко не три шага.

— Это не три шага, — согласилась Хельга. — И не десять, и не тридцать. Это другое. Я такое даже представить не могу.

— От чего это зависит?

— От того, сколько ты работал. — Она пожала плечами. — Только и всего. Врата открылись — это не «стал сильным». Это как если тебе дали топор. Топор сам по себе ничего не рубит. Дальше ты десять лет учишься им махать, и всё это время он у тебя такой же, как в первый день. Меняешься только ты.

— То есть это ремесло.

— Это ремесло, — согласилась она. — Ровно как у тебя с деревом. Ты же не думаешь, что тебе вторые открылись — и всё, ты сразу мастер? Ты семь лет у Брина стружку метёшь.

Я об этом действительно не думал в таком ключе.

Я считал, что врата — это про то, есть у тебя доступ или нет. Что вся разница между мной и остальными — в одном-единственном разряде: ноль или единица.

Оказалось, единица — это только начало отсчёта. А дальше идёт вся та же самая скучная арифметика, что и в любом ремесле: часы, повторения, годы.

— Мне двадцать один, — сказала Хельга. — Врата у меня семь лет, и всего двое: первые и третьи. Три шага. Через десять лет будет пять или шесть, если не брошу заниматься сама.

— А у отца трое.

— Первые, вторые, третьи. — Она кивнула. — И вот это тоже считается, причём сильно. Каждые врата — не прибавка сбоку, а как будто у тебя весь дом стал на этаж выше. Я не понимаю до конца, как это устроено. Знаю только, что человек с четырьмя вратами и человек с тремя — это не «чуть сильнее», это уже разные уровни.

— Сколько их вообще бывает?

— А кто ж его знает. — Хельга пожала плечами. — В сагах поют, что много. Спроси у трёх стариков — назовут три разных числа и передерутся.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что мне это без надобности. — Она усмехнулась. — Я живьём видела до третьих. Отец видел одного, у которого их было