Последний - Виктор Стягъ

— Мое имя внесли в списки магистрата, — пояснил Мирон, глядя в костер. — Мой долг Вяземским подтвердили по всем здешним законам. Пока я не верну им все до последней медной монеты, я считаюсь собственностью их торгового дома. Понимаешь? У них есть полное право требовать, чтобы меня вернули. Даже городские стражники будут ловить меня и сдавать как беглую скотину. Завтра же их управляющий отнесет бумагу судье, и на нас объявят официальную охоту. В этих трущобах от воли Великого Рода еще никто не уходил. Мой знакомый Гришка в прошлом году пробовал бежать на земли Белозерских. Его сцапали через три дня у самой реки. Плетьми засекли почти до смерти прямо на рыночной площади, а потом приволокли обратно на склады. Причем долг ему увеличили вдвое, списали все расходы на погоню. Теперь он там до конца своих дней будет хребет гнуть. И с нами они сделают то же самое.

Глава 4. Городское дно

Дождь утих ближе к полудню, но сырой холод никуда не делся. Плотный серый туман висел над землей и пах угольной гарью. Я проверил состояние Мирона. Его дыхание выровнялось, латунная трубка сидела плотно, мои пружинные стальные зажимы надежно держали края раны. Кровотечение прекратилось. Я провел пальцем по его грудной клетке, оценивая плотность мышц и стабильность ребер. Послушал. Хрипов в легких не было. Я наложил поверх дренажа чистую повязку, которую сделал из куска собственной темной куртки.

Нам следовало убираться из этого сектора. Оставаться в старом сарае было логической ошибкой: люди Вяземских могли отправить новую группу зачистки в любой момент. Мой собственный энергетический баланс требовал внимания. Крысиное мясо временно остановило падение гликогена, но уровень ресурсов держался на отметке около двадцати пяти процентов. Для стабильной работы мозга и поддержания мышечного тонуса мне требовались сложные углеводы и новые белки. Без полноценного питания клетки начнут расщеплять собственный мышечный протеин, а это снизит скорость моих синаптических реакций.

— Идти сможешь? — спросил я Мирона и помог ему сесть на соломе. Парня покачнуло, он прижал руку к боку с повязкой, но упрямо кивнул. Из его рта вырвался тихий стон.

— Смогу, выдохнул он. — Тут недалеко, за старым каналом, живет один человек. Он должен мне услугу. Там сможем отсидеться.

Мы выбрались наружу и двинулись по узкому, кривому переулку. Мирон шел медленно, тяжело опирался на мое плечо, но терпел боль. Наша скорость составляла не более полутора километров в час. Каждый шаг давался ему с трудом, его лицо покрылось холодным потом от мышечного напряжения.

Я впервые рассматривал этот город при дневном свете. Мой аналитический отдел фиксировал и обрабатывал десятки визуальных сигналов, складывая их в одну унылую картину. Дома стояли вплотную друг к другу. Строили их из кривого дерева и серого известняка, причем многие балки давно сгнили под постоянным дождем.

Известковый раствор между известняковыми блоками давно превратился в белесую карбонатную труху, причем повсюду из швов вываливались комья необожженной извести; судя по всему, местную кладку вели наспех, даже не дав смеси нормально погаситься.

Да и железные костыли в досках выглядели паршиво. Когда я пригляделся, то заметил в самом металле прожилки темного стекловидного шлака, а по краям железо обросло слоями рыхлой окалины: кричную руду тут ковали абы как, так что внутри металла осталась пористая губчатая структура.

Железо буквально рассыпалось хлопьями ржавчины от постоянной сырости. Под ногами чавкала грязная жижа, в которой плавали обрезки гнилой кожи, бытовой мусор и прелые овощные очистки. Канализации, или хотя бы деревянного водопровода, здесь никто не проложил. Но сильнее всего по мозгам били местные жители. Прямо в жидкой глине вдоль стен сидели десятки нищих и калек. Один задрал пустую штанину, у другого глаза заплыли белой гнойной коркой, у третьего лицо покрылось глубокими бурыми язвами. Никакой медицинской помощи эта толпа не знала. У них явно прогрессировал костный туберкулез, суставы раздулись от рахита и постоянного холода. Они просто мокли под дождем и тянули ладони к прохожим, надеясь выпросить мелкую медяшку.

В лагерных секторах планетоида-тюрьмы даже самых безнадежных смертников держали под контролем медицинских систем. Автоматика постоянно проверяла состав газов в крови, баланс белков и витаминов у каждого заключенного. Да, условия там были жесткими, но беречь рабочую силу требовала обычная логика.

Тюремная администрация считала нерациональным позволять биологическим единицам гнить заживо. Здесь же общество просто выбрасывало больных людей на обочину мостовой. Они медленно умирали у всех на виду, и никто не обращал на них внимания. С точки зрения оптимальности это было дикостью. Я искренне не понимал, почему местное общество допускает такое неэффективное использование человеческих ресурсов. Я шел молча и пытался понять логику этой социальной системы. Положение человека здесь определялось явно не его навыками, физическим состоянием или полезностью для общества.

Около старой деревянной арки, которая перегораживала проход к рыночной площади, стояла местная стража. Двое мужчин в кожаных куртках с железными бляхами собирали пошлину с каждого, кто хотел пройти внутрь. На куртках у них висели грубые пластины из серого чугуна, они были покрыты коркой угара и имели на поверхности множество раковин и газовых пор — верный признак того, что литейщики не знали секрета дегазации расплава и заливали металл слишком горячим. Мы с Мироном остановились за углом склада и стали наблюдать. К арке подошел торговец с тяжелой корзиной вяленой рыбы.

Один из стражников грубо преградил ему дорогу копьем и потребовал плату. Торговец начал жаловаться, достал из кармана две медные монетки и протянул их стражнику. Тот брезгливо оттолкнул его руку и замахнулся плетью. Торговец испугался, упал на колени и судорожно полез под свою холщовую рубаху. Его плечи вжались в тело от страха перед ударом. Он вытащил из-за пазухи небольшую медную пластинку на кожаном шнурке и показал стражникам. На металле был выбит простой символ в виде речной волны. Поведение стражников изменилось за долю секунды. Напор исчез, они опустили оружие и молча расступились, позволяя торговцу пройти на рынок.

Тот даже не заплатил монеты, которые держал в руке. Я зафиксировал этот паттерн. Металлическая пластинка с родовым символом имела больший приоритет доступа, чем реальная валюта. Это был своего рода материальный пропуск, который гарантировал безопасность своему владельцу.

— Что это за знак у него на шее? — тихо спросил я Мирона.

— Это жетон Белозерских, — прошептал в ответ парень и скривился от боли.

Мирон прижался плечом к деревянной