Последний - Виктор Стягъ

— Дальний перекресток пустой. Вяземские увели людей на нижний перевоз, так что три дня в запасе есть.

— Хватит, — я ткнул пальцем в сторону парня. — Давай к верстаку.

Митька спешно проглотил остатки каши, вытер губы тыльной стороной кисти и поднялся. В походке еще чувствовалась уличная скованность, но сутулиться он перестал. Из-за стропил я вытянул четырехлоктевый сосновый кряж.

Концы окованы кольцами из полосовой стали. Шесть фунтов сухого веса, подогнанные под его хват.

— Держи, — я протянул ему дерево.

Митька взял дрын обеими руками. Пальцы его невольно соскользнули по гладкой древесине, но он тут же перехватил рукоять крепче, уперев нижний стальной набалдашник в землю.

— Скорость у тебя никудышная, — сказал я, подходя ближе и корректируя его стойку. — Если против тебя встанет наемник Вяземских с легким клинком или короткой пикой, он достанет тебя до того, как ты замахнешься. Поэтому махать им ты не будешь.

Я ткнул пальцем в его левый локоть.

— Опусти локоть. Центр тяжести вниз. Твоя задача не победить. Твоя задача согнуть его оружие, перекрыть угол атаки и удержать дистанцию, пока не подойдет Мирон или я.

Митька попытался сделать шаг вперед, как его учили на причалах с замахом от плеча. Нога у него поехала по мокрой стружке, хребет изогнулся дугой.

— Ошибка, — я несильно, но жестко надавил ему доской между лопаток, выпрямляя спину. — Стопа смотрит прямо. Колено полусогнуто. Если ты заваливаешь таз, ты теряешь опорную точку. При ударе вся масса противника уйдет тебе в поясницу. Еще раз.

Он сглотнул, вытер пот со лба и снова встал в стойку. Мы отрабатывали одно и то же движение два часа подряд. Принять вес на дрын. Сдвинуть стопу на три пальца влево. Перенести центр тяжести на заднюю ногу. Не смотреть на руки противника — смотреть на его плечевой пояс. На сороковой минуте у парня задрожали коленные суставы. Мышцы бедер, привыкшие только к прямой тяге при подъеме мешков, не выдерживали статической нагрузки. Пот с него лил ручьями, смывая дегтярную мазь с ладоней, из сорванных мозолей снова потекла прозрачная сукровица. Но Митька не скулил и не просил передышки. Каждые пять минут он просто останавливался на три дыхательных цикла, вытирал лицо рукавом и снова поднимал дрын. Я наблюдал за ним со странным чувством. В моем прошлым мире там, на планетоиде-тюрьме среди бетонных ярусов и выжженных процедурных камер никто никому ничего не объяснял. Там отбор шел через естественный отсев: не успел среагировать на удар гидротолкателя превратился в сухую ветошь, которую смывают из шланга в утилизатор.

Людей там не учили выживать. Их просто проверяли на прочность. Единственным, кто однажды закрыл меня от огня и произнес фразу про последнего, был человек, чье лицо я давно забыл. Он отдал свою жизнь, чтобы я просто сделал следующий шаг. Или это был сон, но я его не могу отличить от яви.

Здесь, на сыром обрыве у чужой реки, передо мной стоял паршиво одетый местный парень, у которого не было ни единого шанса прожить больше года на городском дне. Но сейчас его тело впитывало базовую биомеханику, как сухой тес впитывает олифу.

— Хватит на сегодня, — сказал я, когда его левая нога начала откровенно подгибаться. — Опусти дрын.

Митька с трудом опустил стальной конец дрына на землю, тяжело дыша через открытый рот. Грудная клетка у него ходила ходуном.

— Завтра в это же время, — добавил я. — А сейчас бери лопату и иди к нижнему погребу. Нам нужно углубить водоотводный ров до захода солнца, иначе дожди зальют сухой пороховой запас.

— Сделаю, мастер, — прохрипел он, вытирая лицо.

К вечеру дождь окончательно затих, уступив место густому, липкому туману, который пришел со стороны болота.

С реки долетал глухой стук колотушек — сторожа Кочетовых обходили барки. В пристрое пахло горелым дёгтем, графитом и ячменным отваром.

Мирон на табурете растирал гусиный жир по пеньковой тетиве, вбивая пальцами графитовую пыль. Селиван под лучиной резал костяным шилом знаки на берестяных плашках. За день он сходил к весам и вытащил первые данные: лес Вяземских ушёл вниз по реке, а Долгорукие стягивают посты к кремлю.

Дашка поставила на кирпичи миски с горячими потрохами. Митька у печи с трудом сжимал деревянную ложку — пальцы заскорузли от глины, но кашу он глотал не жуя.

Из полумрака у входа схема виделась насквозь. У этого подвала не было защиты родовых печатей или золота, но четыре элемента стояли в замкнутую цепь. Бывший портняжный капрал, беглый канцелярист, знахарка и портовый чернорабочий. Выбитые из городской иерархии люди образовали структуру с распределёнными издержками. Узел функционировал без центрального приказа.

Я поднялся и отжал плечом замок тесовой створки.

За обрывом речной туман глотал огни кремля. Великие Рода всё так же делили пошлины и перекидывали людей от шлюзов к перевозам, свято веря в свою исключительность. А на самом дне их структуры завязался узел, которого не существовало ни в одном родовом реестре.

Сзади звякнула глиняная миска — Митька опустил её на кирпичи, взял окованный сосновый кряж и положил вдоль своей подстилки.

Я вытащил из кармана кафтана клинок, проверил пальцем сухой срез стали и убрал ножны за пояс.

На планетоиде из меня готовили автономное оружие для выживания в одиночку. Здесь же задача усложнилась. Выжить самому — лишь начальный шаг. Главная сложность — научить выживать других.

Конец Тома 1.