Последний - Виктор Стягъ

эту смесь магниевую крошку, напил с дефектных ступиц повозок и немного серы, шашка при срабатывании дает слепящую, высокотемпературную вспышку и резкий хлопающий звук. В условиях полной темноты или полумрака подвалов это мгновенно дезориентирует противника, выжигая сетчатку глаз на двадцать-тридцать секунд, и позволяет людям «Стаи» мгновенно отступить под прикрытием дыма, компенсируя нехватку мышечной массы и скорости.

Я всматривался в эскизы, вычерчивая ногтем линии на промасленной бумаге, но глухие, ритмичные удары колуна со двора продолжали сбивать мне настрой. Я снова остановился. Кого я пытался обмануть этим математическим анализом? При чем тут на самом деле скорость нейронных синапсов Митьки? При чем тут его мышечный предел или плотность сухожилий? Чтобы бросить глиняный горшок с терочным запалом под ноги нападающим или дернуть бечевку растяжки в темноте подворотни, не нужны сверхчеловеческие рефлексы. С подобной задачей справится и подросток, и калека — достаточно забить базовый алгоритм до автоматизма.

За этим расчётом стоял промороженный титановый куб планетоида-тюрьмы: сорок герц гула регенератора, нержавейка панелей, сухой стук манипуляторов. Там одиночество являлось рабочей нормой выживания. Никаких чужих сбоев, никакой ответственности за чужой износ — только предсказуемый металл и законы механики. Ни чужих соплей, ни сукровицы на настиле. Но на затопленных дождём улицах эта схема давала сбой. Одиночку здесь пережёвывают быстро — патруль за патрулём, пока не кончится ресурс.

Чтобы удержать этот сектор, чтобы построить полноценную оборону базы, нужна группа. Нужна Стая. А группу невозможно собрать и удержать без принятия ответственности за тех, кого ты в нее берешь. За их ошибки, за их слабости, за их жизнь и смерть. Я отказал Митьке не из-за его суставов, медленных мышц или плохой физики. Я просто струсил. Я испугался, что его возможная смерть или увечье в процессе моих жестких тренировок станут моим личным, неустранимым сбоем в расчетах.

Испугался снова пустить кого-то в свой внутренний периметр и почувствовать боль, когда этот биологический объект прекратит функционировать. Я поднялся с сосновой лавки, одним движением сгреб листы с чертежами в плотный ком и сунул их глубоко под тяжелую плаху. Во дворе секла ледяная водяная морось. Митька все так же торчал у колоды. Его пальцы окончательно посинели от холода, мокрый кафтан лип к лопаткам, но он с глухим, сухим сопением раз за разом вогнал каленое железо в один и тот же вязкий сосновый сук. Я вышел из-под навеса и подошел к нему вплотную.

— Брось топор, сказал я ровным, сухим голосом. Железо искрошишь.

Парень замер, тяжело и прерывисто дыша через нос. С намокшего козырька его картуза прямо на засаленный воротник капала мутная дождевая вода. Глаз он не поднимал, ожидая, что я сейчас просто прогоню его прочь со двора.

— Ты бьешь в самый центр сука, — я без усилия выдрал топорище из его закоченевших, сбитых до мяса пальцев. — Там волокно имеет максимальную плотность. Так ты только сжигаешь энергию и тупишь кромку. Удар надо вести по касательной, в зазор между кольцами — там волокно сдаётся сразу.

Я перехватил мокрую рукоять ближе к комлю, чуть сдал бедром и сбросил железо по короткой дуге. Колун ахнул, и сосновый чурбан с треском развалился надвое.

Я вложил топор обратно в его заскорузлые пальцы.

— На рассвете у дверей. Начнёшь с чурбанов. Пока не научишься не жечь силу впустую, к нормальной работе не подпущу.

Митька мёртвой хваткой впился в топорище, сжав зубы.

— Спасибо, мастер… — сипло выдохнул он.

Я повернулся и ушёл в пристрой. В глубоком кармане кафтана пальцы сами нащупали холодную сталь. Пульс вернулся в норму.

Глава 39. Решение

Рассвет над южным обрывом вставал серый, размытый речным туманом. Холодная водяная пыль летела под тесовый навес Дашкиной избы, оседала на сосновых плахах у порога мелкими скользкими каплями. Медный провод, валявшийся на верстаке у стены, позеленел от постоянной сырости и неприятно лип к пальцам кислой окисью. В воздухе стоял тяжелый, сырой дух мокрого известняка, сосновой щепы и болотного дегтя. Я сидел на сосновой плахе в дальнем углу мастерской, неторопливо раскладывая по ячейкам деревянного ящика свой рабочий инструмент. Мелкие личные напильники, тиски с винтовым зажимом и мотки проволоки занимали свои места в пазах. Я выложил на сухую доску пять серебряных монет, заработанных вчера на рынке за коловороты и пружинные ножницы. Металл был холодным, тускло отсвечивал в полумраке дровяника. Я стал прикидывать цифры. Обучение одного человека требует три тысячи килокалорий в сутки в течение тридцати дней. Девяносто тысяч килокалорий за полный цикл. Чтобы обучаемый перестроил сухожилия, научился держать баланс на скользкой глине и не сдыхал от холода на часах, его тело требовалось регулярно снабжать белком и жирами.

Без еды этот процесс не пошел бы. Каждый новый рот в нашем подвале — это не просто лишний боец, а постоянные расходы. Придется выменивать на рынке больше ячменя и свиного жира, иначе сил у парней на тренировки не хватит.

Я взял обгорелую сосновую лучину и принялся чертить прямо на светлой липовой доске, которую нашел в дровянике. Угольная пыль сыпалась на желтые годовые кольца древесины, забивалась под ногти. Рисунок не походил ни на герб Рода, ни на параграфы воинского устава.

Я не думал создавать новый Великий Род. Их уклад слишком тяжел. Всё держится на одном хозяине — убери его, и вся община валится в грязь, как мокрый тес. Это как заклинившая водяная мельница со слишком тяжелыми дубовыми шестернями: если колесо встало, трение мигом сожжет деревянные зубья дотла. Слишком много тяжести.

С войском тоже связываться глупо. Солдаты жрут мешками, требуют припасов и сразу привлекут внимание воевод Долгоруких.

Я чертил то, что на моем языке называлось архитектурой автономной группы с распределенной ответственностью. Схема простая: каждое звено живет само по себе, без приказов сверху. Если Долгорукие накроют один подвал, остальные узлы цепи продолжат работу. Одиночное звено должно иметь свой зазор, свои припасы и свои вести.

Для этого требовалось жестко поделить задачи между людьми.

Мирона я планировал сделать начальником безопасности будущего лагеря. Сквозь щель в дверях видно было, как он не торопясь обтирает засаленной тряпкой стальное плечо арбалета. Срез на каленом металле затвора тускло блестел под слоем дегтя. Мирон всю жизнь провел в порту, знал повадки уличных воров, привычки капралов и слепые зоны у соляных складов.

Он знал, где стража берет взятки рыбой, а где прирежут за медный грош. Мирон читал причалы с ходу. Он сможет караулить проулки, ставить растяжки с колокольчиками и держать периметр. Голень