Последний - Виктор Стягъ

у него подсохла, кость держалась крепко, через неделю он пойдет сам, без костылей. Селивану я готовил другое место. Его дело книги и монеты. Я подозвал его к столу. Тот подошел робко, прижимая к животу деревянный ящичек с роговыми чернильницами.

Угольный огрызок оставил на сухом тесе три черты с перекрёстным срезом.

— Имена из книги убрать, Селиван. Вместо них — этот знак, сдвиг на три полосы. Заберут Вяземские тетрадь — найдут никчемную пачкотню.

Он наклонился к доске, суетливо застёгивая засаленный ворот кафтана. Протёртое на локтях сукно трещало, в рукава по самые запястья въелась синяя тушь.

— В управе нас учили шифрам, но от этого знака дьяк чокнется.

— Писцы на портовых весах — тоже твоя часть. Они учитывают руду Оболенских и смены на шлюзах. Вытащишь из них выписки за пару полушек.

Селиван сжал перо, скребанул остриём по ногтю и коротко кивнул. Он уже прикидывал в уме, кого из бывших сослуживцев в портовой управе или у дровяных складов можно прикормить мелким серебром.

С ролью Дашки и Митьки я определюсь позже, когда малец покажет свои физические пределы на тренировках. Дашка уже выполняла роль медика и закупщика трав, ее изба была идеальным прикрытием, в силовую схему ее встраивать не имело смысла. Митька пришел к дровянику на самом рассвете, как и обещал. Тяжёлый колун в его руках был бережно завёрнут в кусок сухой рогожи. Сам Митька стоял у плетня, шмыгая носом от сырости и переминаясь с ноги на ногу в рваных сапогах.

Учить его ножевому бою смысла не было: скорость отклика низкая, любой опытный противник срежет его на первом движении. Я заставил его таскать сырой сосновый кряж по скользкому глиняному склону. Дерево напиталось речной водой, отяжелело и выскальзывало из пальцев из-за болотного ила.

— Перенеси вес на пятки, — я смотрел на него с бровки обрыва. — Зафиксируй таз. Нагрузка должна идти на кости бёдер и колена, а не на поясницу. Согнёшь хребет — спина откажет через двадцать минут. Привыкай держать баланс.

Митька спотыкался, трижды валился лицом в суглинок, но молча поднимался, снова подхватывал скользкий кряж обеими руками и пёр вверх. Сырая глина на сапогах нарастала пластами, утяжеляя ноги с каждым шагом.

На ладонях лопались водянистые мозоли, сукровица мешалась с рыжей грязью, но парень молчал — только в груди свистело при каждом выдохе. До пристроя он дошёл на пределе, подтягивая ноги за счёт бёдер.

В углу его колотил крупный мышечный озноб. Он забился в солому, сжавшись в комок, чтобы унять дрожь в суставах.

Я поставил на кирпичи перед ним глиняную миску — горячая конина, разваренный горох, густой топлёный жир. Парень схватил ложку, давясь паром. Руки ходили ходуном, железо со звоном билось о глину, а жирные капли летели на холщовые штаны. В печурке трещали сосновые лучины, выгоняя сырость из угла. Через десять минут кожа на его скулах потемнела от притока крови.

— Завтра ты можешь уйти, — сказал я. — Савелий занят шлюзами Долгоруких, караулить тебя некому. Но если останешься — твоя воля кончится. Твое тело пойдет в мое дело. И легкой работы не будет, придется терпеть усталость каждый день.

Митька облизал деревянную ложку, опустил пустую миску на солому и поглядел на меня. Рукав кафтана прошёлся по его губам, сдирая с подбородка жир. Парень поднялся с соломы, оперся о бревенчатую стену и выпрямил спину.

— Я останусь, — просипел он, не отводя глаз. — К Вяземским возврата нет. Буду качать мехи, таскать тес. Что скажешь — то и сделаю.

Я кивнул.

Под навесом дровяника пахло мокрой хвоей и сырым печным дымом, который дождь прибивал к самой земле. С края стропил с шумом рушилась вода. Я встал у столба, опустил руку в карман и нащупал там холодную ребристую рукоять ножа.

Глава 40. Первый

Туман с реки за ночь зашёл под самый навес дровяника, пропитал сыростью сосновую стружку и лёг инеем на выступы кирпичной печурки. Взвесь мелких водяных капель висела в воздухе, заставляя угли тлеть тускло и без треска. Я встал на ноги за три минуты до рассвета. Суставы работали гладко, без хруста, но мышечный ресурс требовал заправки. Базовый расход моего организма после двух недель без пиковых перегрузок выровнялся на отметке две тысячи восемьсот килокалорий в сутки. Чтобы удержать скорость реакций и не свалиться в откат, хватало пайки сухого мяса, двух горстей ячменя и куска свиного сала. Теперь этот расчёт был неполным. В углу под рогожей ворочался Митька. Во сне он тяжело сопел, сжимая в кулаке край холщовой подстилки. Его биохимия требовала совсем другого ввода. Чтобы семнадцатилетний парень мог каждый день таскать тяжести по глине, перестраивать мышцы и не сдыхать от ночного холода, ему нужно было не меньше трёх тысяч двухсот килокалорий. И главным из них был белок.

Я вытащил из деревянного ящика огарок угля и вывел на сухой липовой доске две колонки цифр. Шесть тысяч килокалорий в сутки на двоих. В неделю сорок две тысячи. В пересчёте на рынок это означало три круга ячменного хлеба, полпуда свиного жира, ведро гороха и хотя бы два обрезка вяленой конины. Наша касса после покупки инструмента и запаса пороховой серы усыхала. Чтобы прокормить двоих, работая в артели, придётся либо брать двойную норму на погрузке у речного причала, либо менять схему заработка.

Митька зашевелился, сел и потёр глаза засаленным кулаком. Ладони его от вчерашней работы были густо вымазаны дегтярной мазью, которую выдала Дашка, но под слоем смолы всё равно проглядывали лопнувшие водянистые пузыри. Вставай, сказал я, опустив уголь. Жир на столе. Наедайся до отвала. Парень не стал задавать вопросов. Он подполз к кирпичам, взял холодный кусок сала, отрезал волокнистый край и принялся жевать, громко работая челюстями. Желудок у него урчал так, что слышно было в проходе. Из избы вышла Дашка.

Дашка опустила на доску чугунок с остатками ячки. Вытерла ладони о фартук из холста, мазнула взглядом по моим расчетам.

— Ячмень на рынке поднялся на полполушки, — бросила она. — Купцы Кочетовых зажали баржи у верхнего плёса. Зерно дешевле брать через Савелия.

— Возьму через Селивана, у него свои люди на весах.

Спорить она не стала. Кивнула, забрала посуду и ушла к травнику.

В щелях дровяника мелькнул Мирон. Шел тяжело, хромая на левый бок и упираясь в дубовый костыль с железным наконечником. За плечом висел арбалет в сухой мешковине. Он сходил к плетню, проверил сигналки с гильзами, после чего с хрипом