Последний - Виктор Стягъ

бревен сидел плотно, сквозь куртку сквозняк внутрь не пробивался. В сенях пахло сухой травой и ржаным хлебом. Я устроился в сухом пристрое у дровяника, настелив ржаной соломы и прикрыв ее вощеным плащом — отсюда был отдельный выход в проулок на случай тревоги.

Серебро в кошельке понемногу кончалось, а сидеть без дела на чужой муке я не собирался. Нам требовался заработок, но соваться в порт или на склады под надзор капралов было глупо.

Я решил взяться за кузнечное дело. Местные ремесленники работали примитивным инструментом: плотники прожигали отверстия в плахах каленым железом, обугливая края, а бондари стягивали обручи клиньями, которые быстро рассыхались от сырости.

Из остатков такелажного лома и рессорных пластин можно было получить отличные заготовки. В углу дровяника мы сложили горн из глины и кирпича. Вместо мехов я приспособил дырявую бочку с кожаной перегородкой и рычагом — Селиван помогал качать воздух, пока я раздувал уголь.

Я начал со сборки ручных коловоротов со сменными сверлами. Прутья гнул вручную на наковальне, насаживая сверху поворотную головку из дубового комля. Дерево пропитал горячим жиром, чтобы шарнир ходил мягче.

Сложнее всего вышли сами перьевые сверла. Я рубил рессорную сталь на пластины, вытягивал их на углях и выводил режущую кромку. Чтобы железо не гнулось при работе, я засыпал готовые перья в коробку с березовым углем, замазал стыки сырой глиной и держал в раскаленном устье печи три часа.

После прокалки я резко опускал раскаленные сверла в бадью с конопляным маслом. Закалка вышла идеальной: напильник лишь скользил по серой поверхности стали, не оставляя даже мелкой риски. Режущая кромка перьевого сверла без труда резала сухое дубовое дерево, не тупясь и не крошась. Помимо коловоротов, я отковал три пары пружинных ножниц для стрижки овец и резки кожи. Конструкцию подсмотрел в архивных картах памяти: две каленые пластины соединялись дугообразной витой пружиной из такелажного стального корда. Ножницы резали плотную чепрачную кожу будто сухую лучину — каленая сталь сама отжимала лезвия назад.

На всю работу ушло дня три. Утром я завернул готовые вещицы в чистую рогожу и пошел на ремесленный рынок, к соляным амбарам. В тесном проулке между бондарными да плотницкими лавками, как обычно, толпился народ. Я остановился у верстака старого Еремея. Бондарь как раз мучился — пытался прожечь дыру под шкант в дубовой клепке раскаленным железным прутом. От горелого дерева валил едкий дым, а дыра выходила кривая, вся в черной гари.

— На, дед. Попробуй-ка вот это, — я протянул ему коловорот.

Старик оглядел гнутый прут с деревянной ручкой, хмыкнул, но инструмент взял. Приставил сверло к плахе и крутанул раза три. Острая сталь с тихим хрустом вошла в сухое дерево, из-под лезвия пошла крупная светлая стружка. И пяти секунд не прошло, как перо вышло с той стороны, оставив чистую круглую дыру без всякой гари.

Старик бондарь так и замер. Провел пальцем по сухому краю, примерил дубовый шкант — тот вошел как надо, вплотную.

— Батюшки… — прошептал старик, вертя коловорот в руках. — Это ж сколько времени экономится. И доска сухая остается. Откуда у тебя такое железо, мастер? Чьих будешь?

— Я сам по себе, — ответил я. — Зови Эшером. Инструмент продается.

За коловорот и три сменных пера бондарь выложил три серебряные гривны — тяжелые, грязные монеты. Еще две гривны мне отдал шорник в соседнем ряду за ножницы. Тот проверил рез на жестком чепраке, крякнул и сразу убрал инструмент в сундук, боясь, что я передумаю.

Пять серебряных монет за полдня. Этого запаса хватало, чтобы покупать овес, пшено и соль три месяца подряд, не нанимаясь на причалы и не светясь перед Савелием. У нашего бункера появился надежный зазор.

К сумеркам я возвращался к южному обрыву. Холодный ветер гнал по оврагам серую влажную морось, пахло мокрым известняком и печным дымом из верхнего посада. Я шел ровно, не торопясь.

У самого поворота к избе из тени ракитового куста бесшумно вышагнул человек.

Я замер на месте, опустив плечи и положив ладонь на рукоять ножа. Я был готов к рывку, но сталью в кустах не пахло, да и гул в затылке молчал — ни амулетов, ни патрульных Долгоруких рядом не просматривалось.

У забора терся малец в драном сером армяке без всяких блях. Плечистый, но горбился по-зимнему, как гнут спину все портовые работяги. Руки пустые. Он вытянул вперед раскрытые ладони, и пальцы у него мелко дрожали то ли от речной сырости, то ли от паники. Парень мазнул глазами по моему лицу, скосился на рукоять ножа и судорожно сглотнул. Зубы у него мелко постукивали.

— Мастер Эшер… — выдавил он шепотом. — Я Филиппов брат. Митькой звать. Тот, которому вчера руку… на площади… Филипп — брат он мне.

Митька качнулся вперед, запнулся оборванным сапогом и прямо так, с ходу, рухнул на колени в дорожную жижу.

— Возьми к себе, мастер! — он ткнул в мою сторону грязными ладонями. — Брата в шахты угнали, мать умом тронулась, а меня Савелий завтра на лесопилку запрет за долги. Мне деваться некуда. Научи выживать. Буду воду таскать, мехи у горна качать, любую грязную работу делать. Не бросай меня тут.

Я молча смотрел на него сверху вниз. В затылке дернуло тупой фантомной болью — привет от старых демпферов с планетоида, но я просто мотнул головой, стряхивая спазм. Мальцу действительно было некуда идти. Износ его тела на лесопилке Вяземских занял бы от силы полгода, а мне в бункере как раз требовался человек для черной работы.

Я медленно снял пальцы с рукояти ножа и убрал руку в карман.

Глава 38. Предложение

Под тесовым навесом Дашкиного дровяника царил привычный запах сырого известняка, недавно колотых сосновых поленьев и въедливой полынной гари, сбиваемой низким ветром прямо из печной трубы. С севера, со стороны дальних речных причалов, полз плотный, пропитанный болотной тиной и речным илом туман. Он медленно оседал на бревнах изгороди мелкими, ледяными каплями росы, превращая выцветшую древесину в скользкий, темный горбыль. Я сидел на сосновой плахе в дальнем углу мастерской, неторопливо раскладывая по ячейкам деревянного ящика свой рабочий инструментарий. В узких отсеках сухой липовой шкатулки занимали свои места трехгранные личные напильники, компактные ручные тиски с винтовым зажимом и тугие мотки тонкой латунной проволоки. Медный провод, перебранный мною полчаса назад, местами позеленел от постоянной сырости и лип к подушечкам пальцев неприятной, слегка кисловатой пленкой. Мой внутренний диагностический протокол подвел суммарный итог работы систем за последние семьдесят два