Последний - Виктор Стягъ

свежие сосновые опилки. Палач без промедления схватил со стола раскаленное на углях железное клеймо с личным знаком Вяземских колосом под двойной лентой и с силой вдавил горячий металл прямо в кровоточащий обрубок. Раздался громкий, шипящий треск горящего мяса. Белый густой дым с едким запахом паленой кожи поплыл над площадью, смешиваясь с речным туманом. Парень обмяк, его голова бессильно завалилась назад, и он тяжело рухнул лицом в опилки, окрасившиеся в бурый цвет. Вся толпа на площади синхронно, без единого звука отступила на полшага назад. Мужики еще ниже вжали головы в плечи, женщины закрыли лица краями грязных платков, но никто не произнес ни слова. На площади не возникло ни ропота, ни гневных выкриков. Этот порядок калечил и убивал их годами, и они принимали это насилие как климатическую норму, с которой бессмысленно спорить. Савелий равнодушно свернул пергамент, сунул его во внутренний карман и не торопясь сошел с помоста к карете.

Палач лениво спихнул Филиппа с помоста прямо в серую мокрую грязь и принялся не торопясь тереть топор ветошью. Я постоял еще немного у лабаза, слушая, как затихает шарканье сотен ног — толпа расходилась молча, убирая глаза. Савелий уже садился в карету, даже не глянув на тело. У их порядка не было сбоев, спорить-то никто и не думал. Нет клейма на руке — значит, ты просто сор. Лишний сор, который выметают при первой уборке.

Я сунул ладони поглубже в карманы кафтана. Кожа на запястьях чистая, без чужих меток, но радоваться тут было нечему. Быстрые ноги давали лишь временный зазор. Да и весь этот расчет держался на сытом брюхе — сырость под курткой уже заставляла мелко дрожать, сжигая силы. Я глянул вслед уходящей толпе и прикинул наши запасы в погребе. Конины хватит на неделю, соли — чуть больше. Но если Долгорукие шлюзы не откроют, Дашка не принесет свежих болотных трав, а Мирон со сломанной ногой еще долго не сможет толком ходить. Караулить по ночам в одиночку я просто не протяну, глаза закроются.

Мне требовалось не отсиживаться по подвалам, а учить парней караулить подходы. Нужна была своя группа. Стабильная ячейка. Если останусь один, меня зажмут в тупик, где моих секунд ускорения не хватит против сотни щитов. Рано или поздно закончится порох.

В ледяной камере планетоида одиночество считалось нормой. Раньше вокруг были только датчики да кабели — ни единой живой души. А тут всё иначе. Одному нору против целого города не удержать: свалишься от усталости, сомкнешь веки — и накроют.

Самая морока — не в том, чтобы выжить самому. Куда сложнее заставить выживать остальных. Нам нужен был крепкий костяк, способный держать удар и без того, чтобы я встревал в каждый замес. Своя группа.

Я развернулся и пошел по известняковым плитам к каналу. Ветер сгонял серый печной дым с крыш купеческого посада, на лицо садилась мелкая морось. Пальцы в кармане привычно сжались на рукояти ножа. Отсиживаться под настилом хватит — пора собирать своих.

Глава 37. Человек без людей

Под навесом заброшенной лесопилки за ночь выдуло всё тепло. Пахло смолой и речным илом. Я сидел у печки и лениво стругал дубовый колышек. Тело грелось: еды хватало, да и вчерашний ожог на плече подсох и больше не мешал двигать рукой.

Мирон аккуратно протирал ветошью стальную дугу арбалета. Селиван раскладывал по мешкам сухие патроны, а Дашка у печи растирала в каменной ступке корни полыни. Пестик ходил по кругу со знакомым скрежетом.

Эти трое оставались моим единственным заслоном в городе — других людей за этим порогом я не знал. Моя сила, что спасала от облав и помогала выбивать посты Вяземских, одновременно отваживала от нас любых чужаков. Вокруг застыла глухая пустота.

Местные видели во мне опасного зверя — бледного чужака, который не боится капралов и за секунду ломает пальцы. Обычные безродные обходили забор лесопилки по широкой дуге, стоило им только разглядеть мой кафтан в тумане. Безопасность оборачивалась одиночеством.

Дашка со стуком бросила пестик на плиту. Утерла лоб рукавом и косо глянула на парней у огня.

— Слышь, Эшер, — сказала негромко. — Давай начистоту. Мирон твой хромучий еще недели три пластом пролежит, толку от него ноль. А Селиван — писарь комнатный, руки тонкие, ведро воды до порога не допрет.

Она коротко смерила взглядом сырые стены подвала:

— У меня изба на окраине, за южным обрывом. Стены крепкие, крышу по весне дранкой перекрыла, да одной тяжело. Надо и больных ходить, и солод варить, и на болота за травой бегать. Перебирайся ко мне. Будешь воду таскать да дрова колоть. В сарае сухо, соломы свежей подстелю. Ты мужик здоровый, а мне лишние руки позарез как нужны.

Ни жалости, ни двойного дна. Обычный размен: сырая крыша и печь за рабочие руки. Мне такой вариант подходил. Изба знахарки — нормальное укрытие в жилом районе, где на чужака в сером сукне караул сразу коситься не станет. — Ладно, — ответил я. — Перенесем вещи до темноты.

Но прежде чем устраиваться на новом месте, требовалось выгрести запасы из ям у выжигательных печей. Оставлять там соль, сухую конину и кованое железо было глупо — каждый мешок еды и металла теперь ценился на вес серебра. Мы с Селиваном вышли к оврагам за час до заката, когда над каналом поднялся туман.

Дорога через овраги была скользкой, под ногами чавкала белая известковая каша. Руины печей в сумерках казались призрачными. Дождь давно смыл следы крови с камней, но воронки от взрывов наших глиняных фугасов все еще чернели на дне котлована, заваленные мутной дождевой водой. Тайник под просевшим настилом третьей печи оказался нетронутым. Ищейки Оболенских торопливо покинули овраги после разгрома и не стали прочесывать битые кирпичные завалы.

Мы вытащили из ямы два тяжелых холщовых мешка. В первом лежали завернутые в промасленную ветошь куски круто соленой конины отличный калорийный резерв, способный храниться в сырости несколько месяцев. Во втором мешке звенели кованые скобы, обрезки стальных рессор от сломанной повозки и три рулона шелковой сети со свинчатками. Селиван взвалил мешок с железом на плечи, согнувшись под весом металла, но упрямо потащил его по склону. Я закинул мешок с кониной на плечо, распределив вес по оси лопатки при такой схеме мышцы спины не испытывали лишнего напряжения, сберегая энергию.

К темноте вещи перетащили. Изба знахарки стояла на самом краю южного обрыва, закрытая от дороги ракитовым кустом. Известковый раствор в пазах толстых