Знахарь 4 - Павел Шимуро

Но принцип оставался тем же. Мне нужен материал, непрозрачный для витального резонанса.

Я остановился перед полкой с остатками расходников. Глиняные черепки. Угольный порошок. Смола обычная, из хвойных. Из жира были остатки свиного, пахнущие прогорклым. Бальзам на основе красножильника, которого оставалось на донышке, с полпальца толщиной, красно-бурая масса, густая и тягучая.

Взял горшок с бальзамом и поставил рядом с трубкой. Активировал витальное зрение. Бальзам в витальном спектре выглядел глухой стеной, тёмным пятном без внутренней структуры, экранировавшим всё, что находилось за ним. Но трубку он не спрячет: я знал это ещё до эксперимента. Бальзам разрабатывался для живого тела, для экранирования биологического витального сигнала. Серебро было неживым, ибо его частота лежала в другом диапазоне. Как если бы я пытался закрыться от рентгена одеялом: тепло удержит, а излучение пройдёт насквозь.

Значит, нужен не бальзам — нужна смола.

Я вспомнил момент из экспедиции за красножильником — тот, который тогда проскользнул мимо внимания, потому что у меня были дела важнее. Когда Тарек обрубал ветки и янтарный сок стекал по его ножу на бревно, бревно в витальном зрении не просто тускнело, а исчезало. Не экранировалось, как под бальзамом, а пропадало целиком, словно кто-то вырезал этот участок из карты мира. Я списал это на помехи от усталости. Теперь же, стоя над трубкой с пятью каплями концентрата, понял, что это было не помехой, а свойством.

Смола красножильника была витально-непрозрачной абсолютно, полностью, как свинец для рентгена.

На полке стояла склянка с остатками чистой смолы — не бальзама, а именно смолы, которую мы выжали из стеблей перед тем, как смешать с жиром и серебряным экстрактом. Янтарно-красная, густая, пахнущая одновременно хвоей и перезрелыми ягодами. Её было немного — где-то граммов пятьдесят, может, шестьдесят, на донышке.

Я разжёг угли в очаге и поставил на камни плоский черепок. Выложил на него комок смолы. Подождал, пока она начнёт плавиться — потянулась нитями, стала текучей. Запах усилился — тяжёлый, сладковатый, забивающий ноздри.

Потом взял трубку и начал покрывать.

Первый слой лёг неровно. Смола стекала с гладкой кости, собиралась каплями на кончике и не хотела держаться. Я дал ей подсохнуть секунд тридцать, покрутил трубку в пальцах. Второй слой лёг лучше, ему было за что зацепиться. Третий слой выровнял поверхность, превратив трубку в оплывшую, бугристую палочку, похожую на сургучную свечу.

Подождал, пока застынет. Потом положил на стол и активировал «Эхо структуры».

Серебристая пульсация ослабла, однако волны по-прежнему расходились от трубки, но их амплитуда упала в разы, и радиус сократился до полутора-двух метров. Я прижал ладонь к полу и заметил, что мицелий под фундаментом больше не откликался. Импульс просто не доходил до него с достаточной силой.

Но этого мало. Два метра означали, что любой обращённый, подошедший вплотную, всё равно засечёт источник. А мне предстояло пройти мимо них на расстоянии вытянутой руки.

Я посмотрел на горшок с бальзамом. Бальзам экранирует живое. Смола экранирует неживое. А если совместить?

Нанёс слой бальзама поверх смолы. Он лёг плёнкой, и когда я проверил витальным зрением, то позволил себе длинный, медленный выдох.

Трубка почти исчезла. Жаль, но не полностью, если присмотреться, вглядеться по-настоящему, сосредоточив «Эхо структуры» на точке размером с ноготь, можно уловить слабейшее мерцание — призрак серебристой частоты. Но на расстоянии больше пяти-семи шагов этот призрак терялся в фоновом шуме Подлеска, в вибрациях корней, в далёком пульсе Жилы, в остаточном резонансе самой деревни.

Золотые буквы вспыхнули перед глазами:

«Резонансная Капсула» (Примитивная)

Метод: изоляция активного алхимического

продукта от внешней среды.

Материал: смола красножильника (3 слоя)

маскирующий бальзам (внешний слой).

Эффект: снижение витального фона

на 92–95%.

Ограничение: прямой контакт

с плотным мицелием пробивает экран.

Убрал трубку в нагрудный карман, теперь тяжёлую, оплывшую, пахнущую смолой и бальзамом. Она легла к грудине, как раньше, но вместо серебристого тепла я чувствовал только глухое давление. Камертон замолчал.

Потом вышел на крыльцо и посмотрел на южную стену.

Обращённые за частоколом изменили поведение. Пятеро ближайших к мастерской всё ещё покачивались с лёгким наклоном в мою сторону, как подсолнухи, отслеживающие солнце, но остальные вернулись к прежнему паттерну. Бесцельное блуждание вдоль периметра, медленные шаги, опущенные руки. Они потеряли фокус. Экран работал.

Пятеро ближайших не были проблемой. На расстоянии двадцати шагов от стены их «чувствительность» к остаточному фону была на грани порога. Ещё шаг-два от них ко мне, и они бы зафиксировались окончательно. Но стена стояла между нами, бальзам на брёвнах держался, и эти пять-семь шагов оставались призрачной зоной, в которой сигнал тонул в помехах.

Если же я выйду в лес и пройду в трёх шагах от узла, думаю, экран выдержит. При условии, что я не наступлю на плотный мицелий, ну или бальзам на внешнем слое не сотрётся от пота или дождя.

…

Варган вошёл без стука.

Палка ударила о порог с тем глухим стуком, который я научился узнавать за последние дни — дерево о дерево, ритмичное и упрямое, как шаг человека, который отказывается лежать, хотя рана на бедре ещё не зажила и до конца. Я обернулся от стола, где протирал черепки, и увидел его в дверном проёме: широкоплечий, большой, занимающий собой весь прямоугольник входа, как валун, застрявший в горном ручье.

Он ступил внутрь, и шаг его был тяжёлым, но контролируемым. Раненую ногу он ставил ровно, чуть разворачивая стопу наружу, чтобы снять нагрузку с латеральной стороны бедра, и я мысленно отметил, что швы держат, воспаление ушло, а мышечный тонус возвращается быстрее, чем я ожидал. Второй Круг давал достаточную регенерацию, чтобы ускорить процесс вдвое, и всё же три недели постельного режима были минимумом, а прошло меньше двух.

Варган сел на табурет у стены — тот самый, на котором обычно сидел Горт во время варок. Табурет скрипнул, принимая его вес. Раненую ногу он вытянул перед собой, палку прислонил к стене под левой рукой. Потом посмотрел на меня и ничего не сказал.

Минута прошла в молчании. Я продолжал убирать инструменты, ставить горшки на полку, складывать обрезки ткани, стряхивать угольную пыль со стола. Варган наблюдал. Его глаза, острые и цепкие, скользили по мастерской, задерживаясь на деталях: на угольной колонне, стоявшей у очага, на ряде глиняных черепков с моими записями, на горшке с остатками серебристого осадка.

— Восемь часов, — произнёс он наконец. Голос хриплый, негромкий, но в тесноте мастерской слова звучали