7 дней катастрофы - Константин Николаевич Буланов

в руки слегка помятый рупор, принялся вещать на всю площадь Павлов. — Сегодня вы станете свидетелями торжества закона и справедливости! Первого, но, уж будьте уверенны, далеко не последнего! Сегодня на центральной площади города будет приведена к исполнению высшая мера социальной защиты наших граждан! Сегодня на ваших глазах будут расстреляны все те, кто специально, целенаправленно, прекрасно осознавая, что они совершают военное преступление, бомбил и жёг жилые кварталы Минска! Его больницы! Его школы! Его детские сады! Его театры и библиотеки! Всех вас, товарищи!

Не прошло и полчаса неспешного шествия, как вся процессия из пленных немцев и конвоирующих их бойцов НКВД добралась до площади Ленина, где возвышались закопченные руины наполовину обвалившегося Дома правительства. Здесь-то и планировалось устроить показательное исполнение решения трибунала, которое вдобавок фиксировалось не только фотокорреспондентами, но даже снималось на раздобытую где-то кинокамеру.

— Сейчас вы видите перед собой две группы попавших к нам в руки лётчиков фашистской Германии, — простёр генерал армии свой рупор в сторону уже разбитых на два отряда немцев. — Все они без исключения явились к нам с войной. Все они являются нашими врагами, бороться с которыми до последнего вздоха, до последней капли крови — обязанность каждого красноармейца и краскома. Но между ними имеется огромная разница! Одни из них — военнопленные, которые обладают всеми правами и обязанностями именно что военнопленных. Да, они всё такие же наши враги. Да, мы сходились с ними в бою, теряя своих товарищей, своих друзей, своих однополчан! Но они честно исполняли свой воинский долг, что ныне мы обязаны учитывать, как представители цивилизованного и правового государства. Вторые же — не просто военнопленные! Они — военные преступники, которые вместо того, чтобы опротестовать изначально преступный приказ своего командования по целенаправленному уничтожению Минска и его мирных жителей, с удовольствием кинулись выполнять его со всем возможным тщанием! Не протестовать против него! Не сбрасывать бомбы мимо жилых кварталов города, а то и вовсе на подходе к нему! Не имитировать неисправность своих самолётов, дабы не становиться преступниками! Нет! Они кинулись его выполнять! С максимальным старанием! — рубя правду-матку, Павлов раз за разом рубил вдобавок рукой воздух, выплёскивая этими жестами своё собственное нервное напряжения. — Они сожгли наш город, сожгли наших родных, друзей, знакомых и соседей, прекрасно понимая, что убивают мирных жителей! И для таких преступников, совершивших целенаправленное массовое убийство гражданского населения Минска, у Красной армии и судебной системы Советского Союза, имеется лишь один ответ — смертный приговор за все содеянные ими преступные злодеяния!

Возможно, кто-то ожидал, что после этих слов собравшаяся толпа разразится громкими выкриками выражения согласия с услышанными словами, да проклятиями в сторону осужденных, но, нет, толпа молчала и это звенящее молчание пугало сбившихся в кучки пленных куда больше. Молчание и те полнящиеся тяжёлой решимости взгляды, что навалились на них со всех сторон. Они ведь не просто так стояли, ожидая своей судьбы. Им параллельно переводили всё то, что произносил командующий Западного фронта. И оттого ужас в глаза приговорённых с каждым новым словом начинал плескаться всё больший и больший. А кто-то из них уже даже разрыдался и, упав на колени, принялся вымаливать прощения.

— Запомните товарищи, — тем временем продолжал свою речь Дмитрий Григорьевич, — здесь и сейчас произойдёт не просто казнь преступников! Здесь и сейчас мы также заочно приговариваем к смертной казни всех тех, кто отдал сей преступный приказ! Мы приговариваем к высшей мере наказания генерала авиации Бруно Лёрцера — командующего 2-ым воздушным корпусом Люфтваффе! Мы приговариваем к высшей мере наказания генерала авиации Вольфрама фон Рихтгофена — командующего 8-ым воздушным корпусом Люфтваффе! Мы приговариваем к высшей мере наказания генерала-фельдмаршала Альберта Кессельринга — командующего 2-ым воздушным флотом Люфтваффе! Мы приговариваем к высшей мере наказания полковника Ганса Зейдемана — начальника штаба 2-ого воздушного флота Люфтваффе! Мы приговариваем к высшей мере наказания рейхсмаршала германского рейха Германа Геринга — главнокомандующего Люфтваффе! И, наконец, — сделав паузу, он обвёл суровым взглядом вообще всех, кто со всем вниманием ловил каждое его слово, — мы приговариваем к высшей мере наказания того, кто непосредственно отдал приказ на уничтожение Минска с его жителями! Мы приговариваем к смертной казни Адольфа Гитлера — фюрера Германии! Таково наше слово! И пусть знает каждый из вас! Пусть каждый из вас передаст мои слова всем свои знакомым, всем встречным, всем, с кем когда-либо сведёт его судьба! Любой, кто только попробует хоть как-то, хоть в самой малости опротестовать данный приговор, вынесенный нашим военным трибуналом в адрес всех этих военных преступников, сам является их прямым приспешником и точно таким же военным преступником! Помните об этом, люди! И завещайте помнить всем своим потомкам!

Павлов верил в дебилизм отдельных представителей советского общества и даже представителей советской власти, что могли попробовать повесить на него собак за всё вот это. И потому подстраховался, толкнув именно такую речь. Речь, что по его приказу совсем скоро будет распространена через листовки по всем войскам Западного фронта и по всем газетам Белоруссии, которые только выйдет издать в текущих условиях. Ведь именно этим сотням тысяч бойцов и миллионам людей предстоит стать его главным щитом от нападок со стороны всех тех своих злопыхателей, кто пожелает воспользоваться моментом и облить его помоями с головы до ног. Ну и для будущих поколений подобный наказ тоже было не лишним оставить. Помнил он, сколько всякой откровенной падали, укрывающейся якобы либеральными ценностями, не без активной финансовой помощи «западных партнёров» начало появляться в его стране, расползаясь по её «организму» подобно раковой опухоли. Отдельные моральные уроды даже как-то умудрились продавить установление мемориальной доски в честь того же Маннергейма — прямого соучастника организации блокады Ленинграда. И, главное, где! В Санкт-Петербурге! И это вместо того, чтобы заставить финнов признать его военным преступником со всеми вытекающими из этого последствиями!

Хотя о чём вообще можно было говорить, если та самая, проклинаемая всеми разумными людьми, свастика оставалась официальным символом финских ВВС даже в XXI веке? Что Дмитрий Григорьевич, среди много прочего, желал бы подправить. Да так подправить, чтобы у много кого рожа стала бы сильно-сильно кривой от стороннего физического воздействия.

— А теперь приказываю приступить к исполнению приговора!

Завершив с выступлением, Павлов не сдвинулся со своего места до тех пор, пока на его глазах не была расстреляна последняя партия военных преступников, выстраиваемых вдоль одной из уцелевших стен Дома правительства.

По его приказу даже доставили тело почившего майора Хейнце,