Кьяроскуро - Горан Скробонья

вскочил и мигом сбил с ног ближайшего беспризорника. В драку ввязались и другие заключенные – началась большая потасовка. Прежде чем стражники наконец вмешались и разняли дерущихся, парень умудрился избить многих, несмотря на численное превосходство.

Охранники вывели его из «Шатронжа» и, не задумываясь о возможных последствиях, временно поместили к Саве Савановичу, чтобы «навести порядок» среди заключенных в основной камере. Сержант поклялся, что парень находился с Савановичем недолго, «даже пятнадцати минут не прошло», но умолчал о том, что через пять минут этот крепкий парень схватился за решетку и начал взывать к Богу и Богородице, выкрикивая имена отца и матери, чтобы они пришли и забрали его оттуда. Силы покинули парня, он рухнул на пол, свернулся в позу эмбриона, застонал и забился в конвульсиях. Охранник с неохотой признался, что, едва выйдя из оцепенения, сразу побежал доложить старшине жандармов о том, что происходит в камере Савы. Когда они вернулись, им было на что посмотреть: парень лежал на полу весь в крови, она лилась изо рта, потому что бедолага прокусил себе язык. Саванович же бормотал что-то на неизвестном языке. Парня как можно быстрее вывели из камеры и послали за врачом, чтобы тот осмотрел раны.

Сержант отчитал охранника за то, что его не вызвали сразу, как только заметили, что в камере Савановича происходит что-то необычное. Он отдавал себе отчет, что была допущена серьезная ошибка: не стоило оставлять драчуна в камере с Савой, надеясь, что закованный в цепи заключенный не сможет причинить вред парню, который выше его на голову. Но Саве не понадобился физический контакт, чтобы совершить новое преступление.

– Парень выжил? – спросил Глишич.

– Да, но он не сможет говорить.

– Вы узнали, на каком языке изьяснялся Саванович?

Первый секретарь покачал головой.

– Охранник сказал, что не слышал ничего подобного.

– Эх, думаю, жандарм встречался со швабами и венграми и, возможно, узнал бы английский или французский. Может, Сава говорил на латыни?

Таса пожал плечами, не давая Глишичу надежды получить хоть какую-то зацепку о том, о каком языке шла речь.

– Тогда мне самому придется его спросить.

Танасия вскочил со стула и так сильно ударил кулаком по столу, что на нем все подпрыгнуло.

– Я говорю не на языке Савановича, но ты меня не понимаешь? Я не позволю тебе его навещать. И точка!

Глишич понял, что спорить не стоит: если он попытается убедить Тасу в обратном, разговор неизбежно перерастет в ссору. Лучше дать другу остыть и закончить протокол, который, по всей видимости, давил на него, ведь нужно было объяснить, как поступок охранников привел к членовредительству заключенного.

– Я бы хотел тебе помочь, Таса, – сказал Глишич примирительно. – Но мое присутствие не принесет пользы, если мы с тобой будем ссориться без необходимости. Мы вместе отправились ловить Зарожского Кровопийцу. Надеюсь, и доведем это дело до конца тоже вместе.

– Бог с тобой, Милован. Ты мой друг, я многим тебе обязан, и случайные ссоры между нами – всего лишь словесная дуэль, из которой мы оба знаем, что выйдем невредимыми.

Глишич встал и, широко улыбнувшись, протянул руку. Таса крепко ее пожал, и они попрощались. Но уже у двери писатель остановился и обернулся.

– Если ты думал, что так легко избавишься от меня, то сильно ошибаешься. Ситуация между мной и Савой переросла в личное противостояние, и когда я вспомню, что он мне сказал, все встанет на свои места.

– Я верю, что ты вспомнишь, – спокойно сказал Таса. – Если бы я считал иначе, то уже отдал бы приказ, чтобы тебя даже близко не подпускали к этому зданию.

– Моя голова все еще на плечах, друг мой. Но думаю, что Саванович кое-что знает о том, когда и как я могу ее потерять.

Следующие два дня Глишич провел между типографией и домом, ни разу не получив известий от Тасы Миленковича. Он решил не ходить в администрацию города сам и взял передышку, чтобы разобраться в собственных мыслях. Людмиле Поп-Лазич он сказал, что нуждается в отдыхе, поэтому не сможет составить компанию Любице, но при этом сделал несколько комплиментов в ее адрес и пообещал провести с девушкой время, когда она приедет в следующий раз. В ответ на что узнал, что Кука переехала сюда навсегда, ведь Людмила стала старше и ей все труднее переносить одиночество и неумолимые годы. Поэтому возможностей для общения у пары будет еще много.

Глишич подумал, что пришло время искать новое жилье. Решение вызвало горечь, потому что квартира находилась в удобном месте и арендная плата была приемлемой, но ему становилось все труднее терпеть сватовство. Если так будет продолжаться – а так будет продолжаться, он в этом не сомневался, – у него не останется выбора. Глишичу нравилась госпожа Любица – благовоспитанная, скромная, с мягким характером, – но он не видел себя в роли семьянина. В его голове эхом звучали слова Тасы: друг порой представлял себя в браке, видел детей, вьющихся около его ног, но признавал, что этого не случится – и не только из-за безудержного рвения к полицейской работе. Казалось, Таса встал на путь, с которого трудно сойти, когда ты становишься слишком независимым. Глишич считал, что не сильно отличался от друга, и эта мысль больно жалила.

На третий рабочий день, где-то после полудня, жандарм городской администрации принес срочное сообщение. С позволения писателя посыльного проводили к нему в кабинет. Он отдал честь, чем привел Глишича в замешательство.

– Господин секретарь просит, чтобы вы, если вам удобно, ответили на его просьбу встретиться лично и ознакомиться с последней информацией, касающейся заключенного Савановича.

Глишич погладил подбородок и задумался, что произошло такого срочного, ведь Таса не склонен впадать в панику и уж точно не позвал бы из-за пустяка. Глишич пообещал, что приедет так быстро, как только сможет, на что жандарм сказал, что по возможности ехать нужно прямо сейчас – внизу ждала карета, которую секретарь прислал за писателем.

– Ну, если так, то пойдем и узнаем, что же мне хочет сказать Танасия, – произнес Глишич и взял свое пальто.

По пути к Большой площади и администрации города Глишич не переставал думать, что за новость ждала его, но в голову не пришло ничего, чем можно было бы оправдать такую срочность. Вряд ли речь шла о предъявлении обвинения и начале судебного разбирательства: об этом друг мог сообщить и в письменном виде. Подробности об инциденте с Савановичем и несчастным парнем, который откусил себе язык? Но даже в этом случае Глишич не видел необходимости в