Кьяроскуро - Горан Скробонья

Глишич фальшиво улыбнулся, но не смог скрыть растущую нервозность.

– Вы пытаетесь меня напугать? – Не дожидаясь ответа, Глишич продолжил: – Вы единственный, у кого есть причины бояться, Саванович. Вы действительно думаете, что подобные истории сойдут вам с рук на предстоящем суде? Советую прекратить нести ерунду и как можно скорее подумать о том, что вы скажете в свою защиту перед присяжными.

– Чего вы так ко мне прицепились, будто вам не все равно? – Саванович повысил голос. – Подумайте лучше о предупреждениях и их толковании.

– Я не знаю никаких предупреждений, кроме тех, которые исходят из вашего лживого рта.

Саванович сдвинулся в тень. Цепи звякнули.

– Вы никому не рассказали, что на обратном пути вы и ваш друг стали свидетелями необычных событий.

Это заявление застало Глишича врасплох.

– Откуда… откуда вы об этом знаете?

– Как я могу не знать, ведь отчасти я причина того, что произошло. По крайней мере, в ситуации с охранниками. Вы уже забыли, что за слово выкрикнул тот из них, кого вы отвезли в Белград?

У Глишича и правда вылетело из головы, когда охранник Радосав вскочил в карете сонный и воскликнул… Что же? Слово вертелось на кончике языка, но никак не удавалось уловить его и понять смысл. Глишич покачал головой и с надеждой посмотрел на Савановича.

– Сарос. Он произнес слово «сарос».

– Мне оно показалось бредом, – признался Глишич. – Что означает это сарос?

– Я думал, что писатели более образованны, чем невежественные люди, и что вы поймете, о чем идет речь, но я явно ошибался. – Саванович наслаждался триумфом. – Сарос – это временной цикл, по которому можно предсказать солнечные затмения. После судьбоносного для многих народов события Солнце, Луна и Земля окажутся примерно в одном и том же положении через восемнадцать лет. Цикл Сароса предвещает о роковом затмении в первый день нового 1889 года.

– Мне стоит сейчас думать о чем-то, что произойдет через десять лет? Да ладно, Саванович, не смешите мою бороду, вернитесь в реальность, что за затмение нашло на вас? В этой темнице вам придется томиться до конца суда.

Предупреждение на заключенного не подействовало.

– Я уже говорил, что все, что происходит, записано заранее и не может быть изменено. По крайней мере, я знаю, что меня ждет, в отличие от вас, поэтому позвольте мне рассказать, что вам предстоит… и будьте любезны, не перебивайте, потому что в ваших интересах услышать это предзнаменование до того, как они вернутся.

– Они? – удивился Глишич. – Вы имеете в виду охрану?

– Вы прекрасно понимаете, о ком я. Вы встретили их, когда мы впервые поговорили. И поверьте мне, в отличие от того, кто здесь, – Сава указал на себя, – они к вам снисходительными не будут.

Через полчаса жандарма громко позвали. Когда он подошел и открыл дверь, Глишич все еще сидел на стуле. Охранник обратился к нему по имени, но только после третьего оклика тот повернул голову. Выглядел писатель так, будто из него выкачали всю кровь.

Стало очевидно, что охранника позвал Сава Саванович, а не его посетитель.

На следующий день Глишич зашел к Тасе Миленковичу прямо в пальто.

– Что горит? – испуганно спросил первый секретарь.

– Мое нутро, – словно из пушки, выпалил Глишич.

– Я так не думаю, – засмеялся Таса.

– Не люблю, когда надо мной насмехаются, Таса. Вчера я посетил Савановича в его камере…

– Отлично… Что он тебе сказал?

– В этом-то и проблема, – обеспокоенно ответил Глишич. – Я не помню ни одного слова.

Таса провел рукой по волосам и вздохнул.

– Я задавался вопросом, когда это произойдет, но не думал, что оно случится так скоро.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду? – воскликнул Миленкович. – Я ведь предупреждал, что он проникнет тебе в голову, и он это сделал!

– Бог с тобой, Таса. С чего ты взял, что он забрался мне в голову?

– С чего? Ты серьезно? У тебя хватает смелости спрашивать об этом? Ты сам сказал, что у тебя амнезия. Ты за это время ударился головой?

– Нет.

– Точно нет? А я бы сказал, что да, просто ты этого не помнишь, не так ли?

Глишич искренне растерялся.

– Я не понимаю, к чему ты ведешь.

– Все ты прекрасно понимаешь. – Таса указал на друга пальцем. – Я аннулирую твою привилегию посещать заключенного Саву Савановича!

– Но почему?

– Чтобы ты не закончил как тот несчастный охранник, вот почему!

Глишич широко раскрыл глаза.

– Есть новости о нем?

– Да, он все еще в больнице, ни жив ни мертв. Спит, не приходя в сознание. Если его не разбудят в ближайшее время, он наверняка умрет.

– Ох!

– Но это еще не все…

– Что еще? – изумился писатель.

Танасия Миленкович вздохнул.

– Сегодня вечером у нас произошел инцидент, о котором я пишу доклад для Министерства внутренних дел. Я бы избавил тебя от подробностей самого события, но, учитывая то, что произошло, искренне советую больше не разговаривать с заключенным по имени Сава Саванович.

Глишич сел в кресло.

– Рассказывай, я хочу услышать все…

Преступники и без того лишились свободы, а ночь приносила им еще большие неудобства. Те, кто содержался в «Шатронже», лежали друг у друга на головах, даже яблоку некуда было упасть, а заключенные в одиночных камерах – те, кто убил или нанес серьезные телесные повреждения, – не могли спать, потому что слышали крики своих жертв или мучались мыслью о собственной смерти перед расстрельной командой. Дежурный часто вызывал врача, чтобы успокоить их лекарственными препаратами и не позволить им навредить себе, борясь с совестью или страхом перед концом земного пути.

Около половины десятого вечера в «Шатронже» завязалась драка. Драки между заключенными происходили часто, поскольку это небольшое пространство делили не менее ста человек разного пола и возраста – от двенадцати до шестидесяти лет.

Большинство заключенных относились к бродягам, ворам и беспризорникам. У последних даже был свой язык, с помощью которого они могли общаться в присутствии охранников или договариваться о чем-то, постучав в стену. Все они помогали друг другу по-братски и лгали ради таких же беспризорных. А когда в тюрьму прибывал новичок, его молча прощупывали, пытаясь выяснить, где он припрятал деньги. То же самое вышло и с парнем, которого жандармы схватили в окрестностях города из-за драки. Правда, он выглядел так, словно легко мог в одиночку тащить телегу, загруженную для базарного дня. Когда парень уснул, беспризорники принялись рыться в его одежде, надеясь, что тот не проснется. Но надежды не оправдались, и в самый неподходящий момент парень открыл глаза и понял, что его пытаются обокрасть. Он