(Бесчело)вечность - Вадим Юрьевич Панов

Где-то в мире есть мир…

– Что это? – тихо спросила девушка.

– Акварели. – Продавец ответил не сразу, сначала убедился, что вопрос обращён именно к нему. Несколько мгновений смотрел на Шанти, но поскольку лицо девушки тоже было скрыто респиратором, продавец понял одно – перед ним девушка. После чего ответил. Но затем посчитал нужным объяснить: – Акварель – это такая краска. Поэтому картины так называются.

– В честь краски?

– Да.

– Ты рисуешь настоящими красками?

– Да.

– Где ты их берёшь?

– Тебе не всё равно?

– Мне интересно.

– Есть места, – неопределённо ответил художник.

– Дорого?

– Хочешь стать моим импресарио?

– Мне интересно, – повторила Шанти, вновь переводя взгляд на картины. От них трудно было оторваться.

– Дорого, конечно, – после паузы ответил художник. – Но когда краски превращаются в картины, они… оправдывают свою цену.

– Тебе хватает?

Внешний вид говорил, что продавец совсем не богат.

– Я живу на ББД[26].

Значит, впроголодь, отказывая себе почти во всём.

– Почему не рисуешь в цифре? – спросила девушка. – Сейчас все рисуют в цифре и талантливые художники востребованы. Люди хотят украшать виртуальные дома эксклюзивными работами.

– Когда-то я работал в цифре, – медленно ответил художник. И вновь, очень внимательно, посмотрел Шанти в лицо. И вновь не смог её узнать. – У меня была… у меня есть отличная студия, но я больше не хочу писать цифру.

– Почему?

– Я перестал видеть в ней настоящее. – Он помолчал. – Ты что-нибудь купишь?

– Это важно?

Он смутился.

– Просто спросил. – Пауза. – Ты откуда?

– Из Сан-Франциско.

– Далеко тебя занесло.

– Такая работа.

– Люди с такой работой не ошиваются в жилых секторах.

– Я здесь не живу, а именно ошиваюсь.

– Я должен был сообразить, что ты ответишь именно так, – усмехнулся художник. Он настолько заинтересовался разговором – или девушкой – что поднялся на ноги. – Я из Швабурга, если ты знаешь такую агломерацию. После акции Кандинского там началась эпидемия и часть жителей эвакуировали. Мне достался Данциг. Помойка, конечно, одна из самых вонючих, но меня никто не спрашивал. Жителей моего небоскрёба просто выгоняли из капсул и запихивали в вагоны, которые подогнали по линиям внутренних электричек. Ты когда-нибудь каталась в скоростном поезде? Ах, да, у тебя «такая» работа – наверняка каталась. А я в тот день впервые покинул агломерацию. – Он помолчал. – Мне повезло – досталось место у окна, и я не отлипал от него всю дорогу. Я видел море и леса, поля и луга… поезд мчался очень быстро, но я уверен, что видел оленей. Видел птиц. Я видел… – Он грустно улыбнулся. – После этого я больше не мог работать в цифре. Просто не получалось. Ведь всё, что я видел – настоящая красота. А истинная красота требует истинного искусства, которого нет в цифре. – Он повернулся, снял со стены одну из работ и протянул Шанти. – Это тебе.

– За что?

– За хороший разговор. И за то, что на этой неделе ты первая заинтересовалась моими картинами.

– Красивая… – Заросший лилиями пруд, на берегу которого стоит беседка с белыми колоннами. Белая лестница, наверное, из мрамора, уходит от беседки в воду. Около ступенек плывёт большая белая птица. – Я с благодарностью приму твой подарок, и куплю остальные работы.

– Зачем? – вздрогнул художник.

– Чтобы ты пошёл и нарисовал новые.

Он рассмеялся. А потом, когда Шанти назвала цену, за которую готова купить картины, недоверчиво прищурился, но промолчал.

А когда Шанти ушла, не просто отошла от художника, а покинула Барабан, она сказала Марлоу:

– Его зовут Михаил Шишкин, я была знакома с ним в Швабурге, поэтому он так ко мне приглядывался.

– Но не узнал, – заметила нейросеть.

– Или понял, что я не хочу быть узнанной.

– Или так…

– Тогда он рисовал в цифре и рисовал очень хорошо, – рассказала Шанти. – Но сейчас… его нынешние работы берут за душу.

Акварели лежали в рюкзаке, но девушка видела их, они стояли перед её взглядом. Не исчезали. Простые пейзажи мира, который и есть мир.

– Я смогу перепрограммировать несколько нейросетей из солидных галерей, они как-бы случайно залетят сюда и увидят его работы, – протянула Марлоу. – Но программировать их на покупку я не стану. Пусть сами решают.

– Так будет правильно, – поддержала подругу Шанти. И грустно улыбнулась: – Удивительно, да? Впервые проехал в поезде и так изменился… Я помогла ему в Швабурге, у Миши был очень хороший заработок, но он бросил всё и стал писать акварели. Впервые покинув город…

– А я кажется, впервые испытала то, что ты называешь чувствами, – тихо сказала Марлоу. – По отношению к твоему другу-художнику.

– И что же ты почувствовала? – с интересом спросила Шанти.

– Жалость, – ответила нейросеть. – Твоему другу нужен мир, а его заперли в бетонной клетке.

* * *

Нельзя сказать, что хозяйская спальня «Инферно» поражала воображение, однако выглядела она весьма и весьма необычно. Полумрак, несмотря на то, что вся выходящая на парк стена представляла собой «французское» окно, а снаружи сияло солнце: яркий дневной свет глушили потрёпанные, порванные во многих местах шторы и «потемневшие от старости и грязи» стёкла, на самом деле – с автоматической поляризацией. Такие же «потемневшие» зеркала на стенах – в рост, в чёрных рамах резного дерева. Отделанный мрамором камин, перед которым лежали три медвежьи шкуры. Кушетка, пара кресел, бра и, наконец, огромная кровать с балдахином, заправленная чёрным шёлковым бельём.

А около кровати – загорелая рыжая красавица, к ногам которой соскользнул белый комбинезон. Красавица в чёрном белье, изящно подчёркивающим идеальную фигуру. Красавица, похожая на наваждение, противиться которому Келли не мог при всём желании. А если честно, то от увиденной картины у него исчезли все желания, кроме одного. И желание это было обоюдным. И очень острым. Раймонд это почувствовал через несколько секунд, когда на полу оказался и его комбинезон, и вся одежда, которая была на них, а Глория радостно выдохнула, принимая мужчину. И обняла так, как Келли мечтал всю жизнь. Во всяком случае, так ему в тот момент показалось. А в следующий момент время исчезло в прикосновениях и страсти. В яркости, которую способно подарить только настоящее. В урагане, не испытав который, трудно зваться человеком.

А потом Глория поцеловала его в губы и спрыгнула с кровати.

– Через пятнадцать минут в нас начнут стрелять.

– О, чёрт! – рассмеялся он, но тоже поднялся, хотя с удовольствием повалялся бы ещё, прижимая к себе женщину и не думая ни о чём, вообще ни о чём. Даже о возможности стать лордом.

Они успели одеться и запрыгнули в вертолёт за тридцать секунд до активации системы безопасности «Инферно». И не говорили всю обратную дорогу. Почему молчала Глория, Раймонд не знал, да это его и не волновало, поскольку сам он пребывал в чарующем тумане, возможном лишь после пребывания наедине с идеальной женщиной.

Идеальной для него…

– Ты с ней переспал? – поинтересовался лорд Саймон во время сеанса связи.

– Да, сэр.

– Молодец. А теперь скажи то, что я должен услышать.

– Глория считает, что взяла меня под контроль.

– А как считаешь ты?

– Я отлично провёл время, сэр. – Келли позволил себе улыбку.

– Полагаю, она тоже, – кивнул старый лорд. – Я не вижу причин, которые помешали бы тебе ею заняться: ты молод, она красива, и если Глория считает, что сможет тобой манипулировать – пусть так считает.

– Да, сэр.

– Но помни, что в этом деле мы с ревизорами играем честно и ничего не скрываем. Они решили подстраховаться – ты получил сладенькое. Подвижки в расследовании есть?

– Кажется, я кое-что нащупал.

– Рассказывай.

Банди сообщил, что его люди собрали все генетические образцы, которые оказались в доме, и Келли не видел причин ему не верить. Большая часть, разумеется, принадлежала самому лорду Гамильтону, ещё несколько – его друзьям, их образцы были идентифицированы с помощью закрытой картотеки, в которой хранились данные на представителей высшего сословия. Кровь на полу и стенах, и прочие образцы тканей, в том числе внутренних, оставили воины напавшего на «Инферно» племени. Кроме того, обнаружили следы нескольких человек из Четвёртого департамента и IT корпораций, но не владельцев или топ-менеджеров, а инженеров и разработчиков; побывала в «Инферно» пара профессоров из крупных университетов, эти учёные специализировались на фольклоре; было несколько женщин – сейчас их проверяли. В конце концов, у Банди остался один образец, который