Ренессанс времён застоя - Анатолий Бурак

в доставшуюся нам «бочку мёда». — Но не зарывайтесь! Я лично, повторяю, лично, буду держать руку на пульсе! Ежедневно присутствовать на репетициях и следить за тем, чтобы всё было в порядке!

«Ебать-колотить»! — Молча выразил я высшую степень удивления. Чутка разбавленную пониманием того, что количество мозгоёбки, выпавшей на наши бедные головы, превысит все, мыслимые и немыслимые нормы. Извините за мой французский.

Но, так как делать в сложившейся ситуации всё равно было нечего, то я вымучил самую радостную из улыбок, на которую был способен, и поблагодарил.

— Спасибо, Михаил Андреевич! — С «верноподданническим» выражением на, желающей самостоятельно скривиться морде,через силу выдавил я. И, видя, что моё, не слишком радостное, состояние не ускользнуло от внимательных глаз Главного Идеолога, тут же пообещал. — Вы не пожалеете!

То, что он не только «жалеет» но и успел уже десять раз раскаяться, было видно невооружённым взглядом. Но, поскольку «высокое собрание», так или иначе, а уже пришло к удовлетворяющему меня мнению, перегибать палку Суслов не стал.

Ну, если не считать ма-а-аленького такого проявления бюрократической натуры. Выразившегося в том, что Михаил Андреевич нагрузил дополнительной и, лично на мой, непросвещённый взгляд, никому не нужной работой.

— Тексты, исполняемых вашим ансамблем произведений, ко мне на стол! — Тут же «включил большого начальника» он. — И чем скорее, тем лучше! А так же предоставьте магнитофонные записи всех песен! И не в концертном, а в хорошем, ну, или по крайней мере, в достаточно приемлемом, качестве! — И тут же, брезгливо скривив губы, поморщился. — А то у вас половины слов не разобрать! А советская публика, не побоюсь этого слова, достойна самого лучшего!

«И ведь нормальный же дядька, вроде бы». — Грустно подумал я, слушая эти, «ценные», в кавычках, указивки. — «Какая муха его укусила»?

Хотя, положа руку на самый дорогой для любого половозрелого самца орган, должен признаться, что вопрос, в общем и целом, был риторический. Просто, вышло «не по его», а «по моему». Вот и бесится от того, что «какой-то мальчишка» заставил изменить собственные, с годами въевшиеся до мозга костей, установки.

Хотя, нет… Мнение-то у Михаила Андреевич осталось прежним. А вот поступать пришлось, подчиняясь мнению большинства. Вот и психует потихоньку. Чиня мелкие препоны и вставляя палки в колёса.

Но, так как формально возразить было нечего, слишком выёбываться, то есть, простите великодушно, вступать в бесполезную, и лишь отнимающую время, конфронтацию, я не стал. А, покорно склонив голову, клятвенно заверил.

— Всё сделаем, как вы сказали, Михаил Андреевич. Как только вернёмся на «базу», засядем за изложение текстов. А с завтрашнего дня приступим к репетициям. И, конечно же, демо-записям предстоящего концерта.

— «Демо», это от слова «демонстративной»? — Слегка растянув губы в довольно-таки скупой но, тем не менее, показывающий, что отношения между нами самую малость потеплели, чисто формально поинтересовался он.

— Так точно, Михаил Андреевич. — С несколько преувеличенным энтузиазмом, молодцевато отрапортовал я. И, стараясь выковать побольше «железа», пока «горячё», заострил внимание Главного Идеолога на инфраструктуре… — Нам бы аппаратуру… инструменты там, микрофоны и прочее, необходимое для нормальной работы, оборудование… Да и печатную машинку, с набором бумаги и копировальной ленты, тоже бы хорошо… — И, видя, что Суслов еле заметно поморщился, зачастил. — Вы же не хотите читать, написанное от руки?

— С этими мелочами обращайтесь к моему заму. — Так, словно я был надоедливой мухой, пренебрежительно отмахнулся Суслов. И, взяв со стола какую-то бумагу, и тем самым давая понять, что «пора бы и честь знать», буркнул. — Что-то ещё?

Что, в общем-то обозначало, «заебал, долбоёб настырный! проваливай»! Ну или, если уж изъясняться чуть более витиевато, «Степень моего терпения далеко не безгранична. А тебе, мил человек, пора бы честь знать»! Извините за столь частое употребление ненормативной лексики.

«Чёрт»! (Прости меня, Всевышний, за упоминание имени врага Твоего). — В сердцах, и как всегда про себя, выругался я. — «Я ж до компенсации обворованным мною авторам, так и не добрался»!

И, невзирая на возможное недовольство высокого начальства, мысленно сотворил Святой Круг. После чего набрал в грудь побольше воздуха и выпалил.

— Михаил Андреевич… Тут ещё один вопрос… — Под вновь обратившимся на меня, и ставшим несколько более суровым, взглядом партийного функционера, я стушевался и забубнил. — Те песни, что мы исполняем… Они ведь из будущего…

— Мы знаем. — Тяжело вздохнув, с интересом посмотрел на меня Суслов. И, вспомнив всю, чего греха таить, не очень красивую и совсем не чистоплотную подоплёку моего, так называемого «творчества», посуровел. — Но, так как, в нашем времени они ещё не написаны, официальных претензий к вам нет.

— Да, не нужна мне чужая слава! — В сердцах хлопнув по столу ладошкой, воскликнул я. И, вскочив со стула и, переместив из Стазиса некоторое, вроде бы достаточное для успокоения моей совести, количества слитков из драгоценного металла, положил универсальное платёжное средство на стол. А потом зачастил. — Думаю, с моей стороны, будет правильно, расплатиться с объегоренными мною людьми. Не золотом, разумеется. Но, полагаю, перевод в рубли по банковскому курсу не займёт много сил и времени.

— Удивили, Ваше Высочество! — Слега растерянный моей внезапной эскападой но, тем не менее, даже не стараясь скрыть иронию в голосе, засмеялся Суслов. И, не очень лестно охарактеризовав других, если можно так выразиться, «собратьев по музыкальному ремеслу», пояснил причину своего, внезапно нахлынувшего, веселья. — Все остальные ваши коллеги по цеху, ни за что бы не признали факт плагиата. Не говоря уже о том, чтобы вот так, без сомнений и обиняков, расстаться с довольно-таки внушительной, особенно по меркам Советского Союза, суммой!

«Что да, то да»! — Нисколько не сомневаясь в правдивости его слов, про себя согласился я.

Ибо, такова уж природа обитателей изолированных от Содружества Локаций, что живут они, в большей мере руководствуясь низменным инстинктами, чем разумом. А уж там, где речь идёт о наживе, мыслительные процессы отключатся напрочь. А хватательный рефлекс, по принципу «мне»! «моё»! и «побольше»!, срабатывает в девяноста девяти процентах, известных мне случаев.

По крайней мере, те же Первые Секретари, практически всех Союзных Республик, гребли под себя со страшной, подобной могучему урагану и ничем и никем не преодолимой, силой. Не говоря уже об руководителях райкомов, крайкомов, горкомов и прочей, более мелкой но, тем не менее, такой же жадной и беспринципной, шушере.

Да что там говорить! По известным из