Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

сторону батареи ПТО и открыла ответный огонь. Снаряды рвались в крохотной рощице у подножия холма, вздымая фонтаны земли. Но батарея «сорокапяток» не замолкала — вспыхнули еще две «тройки».

Однако большая группа танков, не меньше пяти, так и продолжала неуклонно надвигаться на наши позиции. А пехота, сообразив, что фланговый огонь может стать для неё губительным, начала быстро смещаться правее. Туда, где находился стык рот.

Туда, где сидел я.

Я понял это не сразу, а когда понял, уже было поздно что–то предпринимать — почти напротив моей ячейки скопилось около двух десятков немцев. Чуть впереди, прикрывая наступающих, двигался лёгкий танк.

Я открыл беглый огонь, меняя магазины в бешеном темпе, перестав возиться с обоймами. Уже не стараясь тщательно целится — времени на это не осталось. Просто ловил в прорезь прицела серо–зелёные фигуры и жал на спуск. Если я их сейчас как следует не прорежу — больно станет не только мне…

Один упал.

Второй.

Третий.

Четвертый.

Пятый споткнулся, но продолжал идти.

Еще несколько выстрелов и…

Остальные залегли метрах в пятидесяти и открыли ответный огонь из карабинов.

Магазин опустел. Я выщелкнул его, загнал последний.

И тут из танка засекли мое местоположение — я увидел, как его башня поворачивается в мою сторону, как короткий ствол автоматической пушки заглядывает точно в амбразуру.

Пригнуться успел буквально в последний момент.

Очередь двадцатимиллиметровых снарядов разнесла бруствер. Меня оглушило, ударило горячей волной и комьями земли. Доска над амбразурой разлетелась щепками. Винтовку вырвало из рук и отбросило в угол ячейки.

Я сжался на дне, пытаясь прийти в себя. В ушах стоял непрерывный звон, перед глазами плавали цветные пятна. Легкая контузия. Но сознание не потерял — и на том спасибо.

Танк дал ещё одну очередь. Снаряды вспороли землю метрах в трёх за ячейкой, полностью запорошив меня пылью. Ещё одна очередь — и от меня мокрого места не останется.

Но танк почему–то «молчал». Сквозь звон в ушах я услышал крики — немецкие пехотинцы поднялись для последнего рывка, и теперь бежали со всех ног к нашим окопам — вот поэтому танкисты прекратили огонь, чтобы не зацепить своих.

Я выхватил из ниши «РГД–33». Руки дрожали от контузии, но я заставил себя действовать. Нащупал предохранитель на рукояти и повернул её. В прорези показался красный маркер. Граната была готова к броску.

Немцы приближались. Я уже слышал топот их сапог по сухой земле, хриплое дыхание, матерные вопли «Hurensohn!» и «Zum Teufel!». Чуть–чуть приподнялся над краем ямы, в которую превратилась стрелковая ячейка, и швырнул гранату прямо в набегающую на меня кучку запыленных и злых вражин. «Эргэдэшка» рванула точно между ними.

Осколки с воем пронеслись над головой, сразу несколько глоток завопили от боли — протяжно, с подвыванием. Хорошо им досталось!

Но порадоваться я не успел — на остатки моего окопчика заполз танк. Серое днище заслонило небо, гусеницы крутились в полуметре от лица.

— Это трындец! — прошептал я пересохшими губами, пытаясь нащупать в нише бутылку с «КС». — Сейчас закопает…

Глава 20

Танк начал разворачиваться на месте. Гусеницы с лязгом вгрызались в сухую землю, наваливая на меня грунт. Меня хоронили живьём — ноги я почти не чувствовал, левая рука оказалась заломлена за спину, и я не мог ею пошевелить, правую прижало к туловищу, но пальцы успели зажать гладкое стекло бутылки.

Мотор «Pz.II» надсадно ревел, выбрасывая из выхлопных патрубков сизые столбики дыма. Прямо перед глазами крутились стальные траки — блестящие в местах трения и ржавые по краям. От лязга закладывало уши, вибрация отдавалась в позвоночнике тупой болью. Я попытался дёрнуться, высвободить хотя бы одну руку, но земля держала крепко, словно бетон.

Танк, сделав полный круг, начал отъезжать в сторону — «панцерманы» решили, что я покойник. Грунт, без давления сверху многотонной махины, слегка осел, и я смог сделать первый вдох полной грудью.

Левая рука онемела, но, пошевелив плечом, я понял, что она цела. Правая освободилась легче — я просто выдернул ее из–под земли, ободрав костяшки пальцев о какой–то острый обломок. Бутылка была цела, но конечность слушалась с большим трудом — мышцы словно тысячей иголок пронзило. Я застонал, но попытался сесть. Сухой грунт осыпался с плеч, с головы, с лица. Я дернулся сильнее, вытащил левую руку и теперь сидел по пояс в рыхлой земле, словно свеженький зомбак, вылезший из неглубокой могилы.

Корма танка нависала надо мной, обдавая струями выхлопных газов. Расстояние до нее — не больше пяти метров. Я видел каждую царапину на серой краске, каждый болт, дрожь горячего воздуха над створками жалюзи моторного отсека.

Я медленно размахнулся и метнул бутылку в танк. Она описала короткую дугу и ударилась в стык между двумя створками. Стекло лопнуло с негромким хрустом, который я непонятным образом услышал на фоне рева двигателя, и желто–зеленая жидкость растеклась по горячему металлу широким маслянистым пятном. В нос ударила резкая химическая вонь, от которой защипало в горле и заслезились глаза. «Кошкина смесь» пахла как растворитель или дешёвый клей.

Всё это продолжалось какие–то доли секунды, но я успел ощутить всю гамму чувств — от звука до запаха.

А затем «КС» вспыхнула.

Ей не нужны были спички — достаточно контакта с воздухом и горячей поверхностью. Оранжевое пламя с чёрной копотью взметнулось вверх, лизнув башню танка, и тут же нырнуло вниз, на раскаленный двигатель. Раздалось негромкое «вуфф» — и из моторного отсека повалил густой чёрный маслянистый дым.

Танк проехал по инерции ещё метров пять, прессуя гусеницами сухую траву. Двигатель вдруг взревел на секунду, потом захлебнулся, чихнул и заглох. Боевая машина крутанулась, поворачиваясь ко мне левым бортом, и замерла, накренившись. Из моторного отсека в небо ударил столб пламени — вспыхнуло топливо.

Я смотрел на дело своих рук и чувствовал мстительное торжество. Твари, чуть не закатавшие меня в сырую землю, сейчас поджарятся на собственной жаровне.

Люк механика–водителя, расположенный в лобовом листе корпуса, с лязгом откинулся. Из проёма повалил дым. А вслед за дымом показалась фигура танкиста. Он карабкался наружу, судорожно цепляясь за края люка, кашляя и задыхаясь. На нём была короткая чёрная куртка с розовыми петлицами, а на голове, вместо привычного мне танкошлема — пилотка. Лица я не разглядел — оно было перемазано копотью настолько, что черты сливались в одну сплошную маску, на которой белели только расширенные от ужаса глаза.

Я пошарил возле пояса, нащупал в рыхлом грунте кобуру и вытащил «Наган».