Как я съел ваши фаерболы 3 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Граф! Мы пропали!

Дверь стукнула о стену. С мокрых туфель на шелковый персидский ковер потекла грязная северогорская жижа.

После промозглой улицы кабинет ударил по нему теплом. Янтарный свет, тяжелые портьеры, потрескивание камина. Пахло сандалом, выдержанным бренди и, едва уловимо, теплым мехом.

Здесь даже воздух был дорогой. Воронин в своем обвисшем мундире почувствовал себя бациллой, парящей в чистом воздухе.

— Тьери в городе! — выпалил он с порога. — Она была у меня в кабинете! Она применила Редактуру, граф! Она всё знает! Про Софью, про Бездну, про особняк Адлера! Она сотрет нас! В рудники! В графу «Расходные материалы»!

Ответила ему тишина.

Граф Соболев сидел в кресле у камина спиной к двери и даже не обернулся. Домашний халат винного цвета, поверх лежала небрежно наброшенная мантия из черного соболя. Мех блестел в свете огня, словно разлитая нефть.

На коленях графа лежал зверек. Живой соболь, сытый, лоснящийся, с черными глазами-бусинами. Он поднял острую мордочку и уставился на Воронина.

Воронину показалось, что зверек его мысленно взвесил, оценил и забраковал.

Граф неспешно взял с серебряного блюдца пинцетом кусочек сырого мяса и поднес его соболю. Зверек с урчанием вцепился зубами, раздирая волокна с тихим, аккуратным хрустом. Соболев так же неспешно вытер пальцы шелковым платком.

— Воронин, — произнес он тихим, мурлыкающим голосом. — Тише. Вы так громко кричите, что Прокурор нервничает.

— П-прокурор?..

— Мой соболь. — Граф почесал зверька за ухом. — Я назвал его так, потому что он тоже маленький, пушистый и грызет глотки строго по закону природы. А когда он нервничает, в нем просыпается жажда крови. Проверять не рекомендую.

Прокурор в подтверждение оскалил крошечные клыки, окрашенные красным.

— Впрочем, для домашних можно просто Проша, — мягко произнес граф. — Если вы заслужите его доверие, сможете его так называть.

— П-понял, — сглотнул Воронин, нервно глядя на соболя.

Зверек смотрел на него таким жгучим взглядом, словно хотел сказать: назовешь меня Прошей, мышь, проглочу вместе с хвостом, не жуя.

— Сядьте, — продолжил Соболев. — И, ради всего святого, не топчитесь на ковре. Тьери уберет за собой чернила, у нее это профессиональное. А вот вашу северогорскую грязь мне придется отмывать долго. Персидский шелк, Воронин. Ему триста лет. Он пережил две войны и один пожар, но вас может и не пережить.

Воронин на цыпочках, что при его комплекции выглядело жалко, добрался до кресла напротив и рухнул в него.

Кресло было мягким, как объятия. Предательски мягким. В таких креслах люди расслабляются и подписывают что попало.

— Ваше Сиятельство, вы не понимаете, — зашептал он, наклоняясь вперед. — Это не рядовая инспекция. У нас сама Ксения Тьери. Мясорубка Уложения, как её прозвали в Столице. Она приехала на карете из канцелярского воска. Ее тянули големы из судебных томов. Она… она вычеркнула дождь, граф. Просто вычеркнула. Дождь!

— Дождь в этом городе давно напрашивался, — заметил Соболев. — Одобряю.

— Она заставила меня говорить правду! — Голос Воронина сорвался на писк. — Всю! Я стоял на коленях и выкладывал ей всё, как гимназист на исповеди! Про Волкова, про особняк, про украденные данные Паучихи, про кицунэ! Столица прислала ее по наши души, я уверен, кто-то донес, кто-то из моих же людей, и теперь…

Соболев рассмеялся.

Смех у него был мягкий, ласкающий, как мех. От такого смеха хотелось одновременно расслабиться и проверить, на месте ли бумажник.

— Столица прислала, — повторил граф с наслаждением. — Какой же вы наивный, Воронин. Это даже трогательно. Как ребенок, который верит, что деньги приносит банк.

— Но…

— Ксению Тьери вызвал сюда я.

Воронин замер с открытым ртом.

— Вы?..

— Я. Хотя сама она, разумеется, об этом не догадывается, и я вам настоятельно рекомендую не просвещать ее на этот счет. — Соболев поднялся из кресла. Движение вышло бесшумным, без единого лишнего жеста. Проша плавно перетек с его коленей на плечи и устроился там воротником. — У меня есть покровители в столичном Департаменте. Достаточно было положить на правильный стол правильную сводку по Северогорску. Дальше бюрократия сделала всё сама. Она вообще прекрасный механизм, если знать, где подмазать.

Он подошел к столику с графином и налил себе бренди. Соболь на плече внимательно следил за янтарной струей, поводя усами.

— Тьери — это мой личный подарок нашему мохнатому Альфе, — сказал граф. — С доставкой на дом. Без обратного адреса.

— Подарок?.. — Воронин промокнул лоб рукавом, потому что платок остался где-то в кабинете, вместе с достоинством. — Граф, при всем уважении… вы хоть понимаете, кого вы позвали? Она же не разбирает, кто свой, кто чужой! Она и меня чуть не стерла! Вместе с фамилией…

— И правильно бы сделала, между нами говоря. Вы в последнее время работаете отвратительно. — Соболев пригубил бренди. — Но нет, Воронин, я прекрасно понимаю, кого позвал. В этом вся прелесть.

Граф вернулся к камину, но садиться не стал. Он стоял, глядя в огонь, и рассеянно поглаживал соболя на плече. Зверек жмурился.

— Скажите, Воронин, вы когда-нибудь видели, как охотится волк?

— Э-э… В документальном смысле?

— В любом. Волк воет на всю тайгу. Гонит добычу, ломится через бурелом, берет своё зубами и злостью. Вся тайга знает, что Стая вышла на охоту, за версту. Волк силен, спору нет. Но он глуп в самом главном: он не умеет быть незаметным. — Граф сделал паузу. — А теперь посмотрите на соболя.

Прокурор, будто по команде, приподнялся на плече хозяина и застыл. Идеально неподвижный, гибкий, с глазами-бусинами, в которых плясал огонь камина.

— Соболь убивает молча, — мурлыкнул Соболев. — Жертва узнаёт об охотнике в тот момент, когда зубы уже сомкнулись на горле. И даже тогда, заметьте, соболь остается очаровательным и пушистым. Из него шьют мантии для королей, Воронин. Из волков шьют коврики для прихожих.

Воронин сглотнул. Крыть было нечем.

— К слову, о размерах. Медоед, наш ближайший родич по Крови, на вид тоже слаб и мал, — продолжал Соболев. — Но держит в страхе всю Африку. Как и Росомаха всю Сибирь. Вот она, сила Куньих. Улавливаете?

— Да-да, господин. А Тьери… — начал он.

— А Тьери — это наше идеальное перо. — Граф повернулся к нему, и в янтарном свете его улыбка