Маг воды. Том 6 - Саша Токсик

Ушёл или умер, и «отдавай» стало некому. Осталось «копи». И батарейка копила. Год за годом, десятилетие за десятилетием, столетие за столетием. Поглощала всё, что содержало энергию, от водорослей до рыбы, от рыбы до животных, которые приходили на водопой.

Простейший конструкт стал хищником, пожравшим целый водоём.

Сотни лет одичания сделали из батарейки чудовище, но чудовище это по-прежнему было конструктом с программой из двух команд.

Я потянулся к контуру управления.

Он был на месте. Тонкая линия внутри хаоса петель, изначальный каркас, который прочертил создатель неизвестно сколько веков назад. Контур определяет хозяина, займи его — и батарейка твоя. Для Архимага это была рутина, вроде замены замка на двери.

Я потянулся к контуру и упёрся в чужую волю.

Контур был не пуст и не стёрт. Контур был занят.

Кто-то контролировал его прямо сейчас и следил за тем, как его ручной монстр меня переваривает.

Хозяин батарейки не ждал меня. Он даже не подозревал, что я смогу сопротивляться или сохранить сознание. Я застал его врасплох, чуть надавил и увидел, кто это.

* * *

Федька стоял на берегу, пытаясь рассмотреть хоть что-то под водой. Первое время он, строго подчиняясь приказу, отошел от кромки как можно дальше.

Но время шло, а на поверхности ничего не происходило. Жуткие щупальца непонятной твари больше не лезли наружу. Призрачный голубой свет, испускаемый Каплей, искрился на зеркальной глади озера, создавая картину жуткую, но обманчиво спокойную.

Учитель ушел под воду, а оттуда — ни всплеска, ни дорожки пузырей. Федька совершенно потерял счет времени. То ему казалось, что прошло всего пару минут, то больше часа.

Он сам видел выдающиеся способности Данилы Ключевского, который мог находиться под водой слишком долго для обычного человека. Знал, что его учитель — маг, который способен на самые удивительные вещи.

Но сейчас ему казалось, что времени прошло слишком много и для мага. Он гнал от себя панические мысли, что сейчас в глубине происходит что-то жуткое и учитель переоценил свои силы и больше никогда не появится на поверхности.

Федьке казалось, что самый легкий путь — броситься в это самое озеро. Всё-таки он опытный ныряльщик, под водой чувствует себя спокойно, обладает даром. Там он поможет учителю больше, чем стоя на пустом берегу. Хоть чем-нибудь!

Удержала его Капля. Нет, ни словом или каким-то сигналом, а своим личным примером.

Капля металась у самой воды. Она бежала вдоль кромки направо, останавливалась, и затем бежала в обратную сторону. Время от времени тревожно обнюхивала воду, но внутрь не лезла.

Федька снова протянул к ней свой разум, но как и вчера вечером ничего не услышал.

Учитель сказал «Слушай Каплю», а он не мог. Канал не работал, и Федька не знал, как его заставить. Он стоял на берегу бесполезным столбом, пока его учитель дрался с чем-то в чёрной воде, и единственное, что он мог сделать — это не мешать.

Минуты тянулись как смола. Тьма стояла плотная, непроглядная. Ночь новолуния — самая тёмная.

Лагерь за спиной превратился в нагромождение неразличимых теней: палатка, которую они поставили для виду и не собирались использовать, остывшее кострище, корзины с продуктами. Всё это было рядом, но казалось далёким и ненужным, потому что мир сейчас состоял из двух вещей: чёрной воды впереди и голубого огонька у кромки.

Капля замерла.

Она остановилась, и тельце её напряглось, как у охотничьей собаки, взявшей след. Федька увидел, что она подалась вперед, вытянувшись, словно слушала что-то.

Потом она закричала.

Звук был такой, что Федька отшатнулся. Капля завертелась на месте волчком, полупрозрачное тельце пульсировало и мигало, словно неспособное удержать свечение.

И Федька услышал. Крик буквально вкрутился ему в мозг, острый, пронзительный.

«Больно! Больно! Данила!»

Потом она сорвалась с места и побежала.

Федька кинулся за ней не раздумывая, словно ноги понесли сами. Голубой огонёк мелькал между деревьями, скрывался и появлялся снова, и Федька прибавил ходу, продираясь через кусты на краю поляны.

Он обнаружил себя на тропе.

В темноте она казалась совсем другой, не похожей на ту, по которой они шли днём с учителем.Сейчас деревья стояли чёрными стенами по обе стороны, корни выпирали из земли, как вены на старческой руке. Сапоги скользили по мокрому мху и хвое. Воздух был холодным, и каждый вдох резал горло.

Капля бежала впереди, и её свет был единственным, что отделяло тропу от тьмы. Федька успел удивиться, откуда она знает дорогу, ведь она сидела в лагере, но теперь ориентируется в ночном лесу лучше него.

Федька бежал за ней, стараясь не отстать. Ноги цеплялись за корни и ветки. Один раз он споткнулся, упал на колено, ободрал ладонь о камень, вскочил и побежал дальше, не останавливаясь.

На ветвях по сторонам тропы висели ленточки. Днём они были просто тряпочками, пёстрыми и забавными. Сейчас, в темноте, при рваном свечении Капли, ленточки шевелились и колыхались, хотя ветра не было. От их вида по спине ползла дрожь, которую Федька не мог объяснить.

Он увидел впереди что-то белое и не успел испугаться, как понял, что это белый сарафан.

Федька с облегчением выдохнул, узнав девушку. Едва не спросил, что она делает здесь так рано, ведь до рассвета еще долго…

И в этот момент он увидел её лицо.

Глава 19

Голубой огонёк нырнул в просвет между деревьями, и Федька вылетел на поляну следом, цепляясь сапогами за корни.

Он осёкся на полушаге, едва не упав.

Посреди поляны, стояла девушка в белом сарафане. Та самая, вчерашняя, что днём смеялась и звала их с учителем купаться на рассвете.

Федька узнал сарафан с пёстрым узором по подолу, узнал рыжие кудри, рассыпанные по плечам, и поначалу внутри у него отлегло, потому что живой человек посреди этой глухой ночи был для него как протянутая рука утопающему.

Он даже рот открыл, чтобы спросить, чего это она тут делает в такую рань, до рассвета ведь ещё далеко.

А потом разглядел её лицо, и слова застряли в горле.

Кожа у девушки была бледной, с зеленоватым отливом, как брюхо снулой рыбы. Глаза сделались чужими, без дневной живости, и смотрели они на Федьку так, как смотрит щука на малька.

Всё тело её словно налилось тяжёлой силой и подобралось, готовое броситься вперёд. Ногти на опущенных руках вытянулись и загнулись. Сквозь белую ткань сарафана пробивалось ровное мутное сияние, будто под кожей у неё развели холодный огонь, вроде того, что бывает в болотной топи.