Гладиатор - Весёлый Волшебник

Остановились. Охранник с оружейником взялись за телегу. Щиты они снимали охапками, по три и по четыре разом, шлемы брали за ремешки, поднимали гроздьями. Оружейник выкладывал нашу амуницию на расстеленную у стены тряпку и после каждой переложенной из телеги охапки проводил палочкой по восковой дощечке.

К повозке подошёл человек в нарядной тунике. Здороваться он не стал — взял с тряпки клинок и повёл по его лезвию большим пальцем от рукояти к острию. Положил обратно. Взял второй. Третий он отложил в сторону (перед этим он стукнул по нему ногтем и подержал его у уха). Я шагнул ближе и взглянул на отложенный клинок (не «моя» сика) — ничего примечательного в нём не заметил.

Человек в нарядной тунике сказал Бранду несколько слов на латыни. Бранд кивнул. Оружейник унёс отложенный клинок к повозке и принёс взамен другой.

Спикул перехватил мой взгляд.

— Editoris homo, — сказал он, провёл большим пальцем по воздуху и покачал головой.

Из всей фразы я понял только одно слово: homo. Человек.

Охранник махнул рукой, и наша колонна свернула к боковому входу в амфитеатр.

С жары я шагнул в тень, и пот на спине сразу же стал холодным. После яркого солнечного света, здесь, в тоннеле, мои глаза словно ослепли. Первые шаги я сделал, ориентируясь на шуршание чужих подошв. Стены вокруг себя рассмотрел только кода прошёл с десяток метров.

Коридор оказался узким: двое в доспехах разминулись бы здесь разве что боком. Свет падал с дальнего конца: оттуда, где проход выходил на песок. Ещё две полосы света легли поперёк пола — они пробивались сверху, из щелей между плитами лестницы. В освещенном этими полосами пространстве кружила пыль.

Подошвы вытоптали здесь пол до блеска. Строители продолбили посередине пола ложбину глубиной в палец — для стока воды. Стены оказались холодными, словно в подземном бункере. В воздухе витал коктейль из запахов пыли, плесени и гнили (словно неподалеку лежало протухшее мясо).

Ветераны остановились. Расселись вдоль стены на скамью. Один привалился затылком к камню и прикрыл глаза. Другой вынул из кармана лепёшку — отщипывал от неё по кусочку, совал их в рот и стряхивал крошки с колен. Третий вытряхивал песок из сандалии, стучал ею об пол, надевал, снимал и вытряхивал снова.

Я тоже присел. Посмотрел, как оружейник разложил железо вдоль стены: щиты рядком, шлемы, клинки на тряпке. Хлоя заняла место слева от меня. Сумку она раскрыла и поставила на скамью, рядом выставила два ведра — с водой и пустое. Время от времени она поднимала голову и посматривала в сторону арены.

Бранд прошёл коридор насквозь и встал в устье прохода. К нам он повернулся спиной. Я услышал: за правой стеной поволокли по камню железо, переговаривались. Голоса оттуда звучали глухо, слов я не различил. Один раз там засмеялись — двое или трое сразу, но смех тут же оборвался, словно по приказу.

Камень у входа потемнел от влаги: пол там окатили недавно водой, она ещё бежала по ложбине. Из бокового прохода потянуло запахами соломы, навоза и мокрой шерсти. Оттуда донёсся рык — глухой. Следом — визг, тонкий, почти щенячий. За стеной чиркнули по камню когти, по полу поволокли цепь — она звякнула о порог.

Я повернул голову к проходу.

Спикул это заметил.

— Venatio, — сказал он.

Ткнул пальцем в проход, повёл палец к выходу на песок и снова указал им на нас.

— Ante nos.

Слов я не разобрал, но жест Спикула сказал больше слов: сперва туда выходят они, после — мы.

* * *

Шум с трибун шёл в коридор через свод. Камень гасил высокие звуки, поэтому до нас добирался только гул. Он создавал вибрацию, от которой дрожали подошвы, и дрожь отдавалась в костях. Камень сливал звуки в общий шум. Но ближе ко входу на арену всё менялось: там раздавались и свисты, и отдельные голоса — я передвинулся на два шага ближе к проёму и услышал эту разницу.

Наверху ударила труба — протяжный звук. Гул стих. Зазвучал голос. Человек говорил нараспев, с растягиванием концовок слов. Говорил он долго, мнут пять. Дважды толпа отвечала ему хором, в два слова, и оба раза камень пола отдавал этот ответ толпы вибрацией мне в пятки.

Я поднял глаза к своду, затем перевёл взгляд на Спикула.

— Editor, — сказал Спикул. — Vinum. Iovi.

Я понял только слово «вино».

Голос наверху смолк.

По камню ударило дерево. Следом раздался звук льющейся жидкости.

И стало тихо.

Тишина держалась примерно десять секунд.

Затем заполненная людьми чаша амфитеатра взревела будто бы единым голосом — этот звук придавил сверху так, что я упёрся затылком в стену.

Спикул стукнул костяшкой пальца себе в грудь и отвернулся.

Труба зазвучала снова.

Заговорил другой голос — размеренно, с затянутыми паузами между фразами. После каждой паузы трибуны отзывались: то жиденько, то в полную силу. Я вылавливал из речи человека знакомые числа: duo, quinque, decem. Между числами наверху случалась возня: будто там разом вставали и садились зрители, и их подошвы шаркали по камню над нашими головами.

На середине речи (мне показалось — зачитывали список) голос человека сорвался. Будто человек заторопился: он зачастил, фразы стали вдвое короче.

Трибуны ответили ему смехом.

Похожий смех катился по чаше амфитеатра в прошлый раз, когда по песку носились двое ряженых: толстый тогда гнал по арене тощего плетью, а тощий взвизгивал и удирал, вскидывая колени.

Спикул повёл углом рта.

Смех оборвался. Голос наверху выправился и снова продолжил — с паузами.

* * *

В боковом проходе загремело. По камням за стеной проволокли цепь, и к запаху соломы примешался резкий запашок амиака. Голоса служителей поднялись до крика и стали удаляться: их звуки вместе со звоном цепей уносило в сторону песка.

Сверху раздался рёв толпы. Это был не привычный крик во время боя, а непрерывный, волнообразный вой, в котором я даже различил женские голоса. Вслед за ним начался нечеловеческий визг.

Южанин в испуге посмотрел на потолок, а затем опустил глаза. Темноволосый ветеран, сидевший рядом с ним, даже не отреагировал на эти звуки и продолжил спокойно жевать лепёшку.

Всё это продолжалось долго: я перестал считать удары своего сердца, дойдя до двухсот, и потом просто смотрел на полосу света на полу — за это время она успела сдвинуться к стене на ширину ладони.

Наконец, сверху раздался последний громкий удар, и шум начал стихать. Послышалось шарканье сотен ног: толпа вставала и расходилась.

Когда наверху стало тихо, в