Фантастика 2026-158 - Максим Арх

В голове эхом отозвались слова профессора: «На Западе эти препараты уже есть».

Мне нужно было отвлечься. Взгляд упал на настенный календарь. Тридцать первое декабря 1984 года. Сегодня Новый год, в суете служебных и бытовых вопросов я так и не купил подарки. Через Лубянскую площадь я направился к массивному зданию «Детского мира».

Москва уже погрузилась в предновогоднюю лихорадку. Для обычного советского гражданина последняя неделя года превращалась в сложнейшую операцию по добыче дефицита. Улицы пахли морозом, выхлопными газами автобусов «Икарус» и хвоей. Люди спешили по заснеженным тротуарам, сжимая в руках пузатые авоськи, сквозь ячейки которых проглядывали оранжевые пятна абхазских мандаринов.

Внутри универмага стоял густой, плотный гул голосов. Воздух был спертым, пропитанным запахами мокрой шерсти пальто и парфюма. Я методично продвигался сквозь толпу в отдел игрушек на втором этаже.

На полках ровными рядами стояли красные пластмассовые неваляшки, плюшевые медведи с жесткой, колючей шерстью и металлические конструкторы. Я выбрал большую неваляшку с нарисованными голубыми глазами, подошел к кассе и пробил чек. Продавщица равнодушно завернула коробку в плотную серую оберточную бумагу, перетянув ее суровой ниткой.

Я вышел из «Детского мира» на морозную площадь. Коробка с неваляшкой, обернутая серой бумагой, лежала в портфеле. Следующий пункт маршрута — подарок для жены.

Я пересек площадь и направился в сторону ЦУМа. На первом этаже универмага, в секции парфюмерии и косметики, стояла плотная, напряженная очередь, изгибающаяся змеей между стеклянными витринами. Воздух гудел. Покупатели передавали по цепочке информацию: на прилавок «выбросили» французские духи «Climat». В свободной продаже в 1984 году этот товар появлялся крайне редко, неизбежно провоцируя столпотворения.

Пришлось потерять почти три часа.

— Французские духи «Climat», — ровно произнес я, когда подошел мой черед.

Уставшая продавщица механическим движением достала с полки небольшую синюю коробочку.

— Сорок пять рублей.

Я расплатился наличными, убрал флакон в портфель рядом с детской игрушкой и направился к выходу. Я оценивал эту покупку прагматично. Дефицитный статус духов не мог решить нашу главную проблему с лечением Алексея, но он должен был сработать как поддержка — показать Лене, что семейный тыл еще работает.

Глава 10

«Точка надлома»

Наступила оперативная тишина. Прошло всего несколько дней с момента второй встречи в музее Пушкина, но в контрразведке период пассивного ожидания выматывает сильнее активной фазы.

Сводки наблюдения по обоим объектам фиксировали абсолютные нули. Фомин к закрытым папкам Госплана больше не прикасался. Он обложился словарями и монографиями в своем кабинете, методично выдавая на бумагу философско-социальное обоснование уральского феномена. Он действовал строго в рамках официального академического задания, не давая ни единого повода для оперативной разработки.

Ричард Болтон залег на дно. Заместитель резидента ЦРУ исключил любые отклонения от стандартных маршрутов. Посольство — дипломатические приемы — резиденция. Никаких контактов с советскими гражданами, никаких попыток уйти от наружного наблюдения. Он словно растворился в рутине. Я понимал механику этой тишины. Болтон взял паузу.

Это ожидание давило на психику. Но гораздо сильнее давил домашний фронт.

Ситуация в квартире законсервировалась в стадии хронического кризиса. Ребенок практически не спал. Действие фенобарбитала заканчивалось, и нервная система сына снова переходила в режим судорожной готовности. Несколько ночей назад, пытаясь укачать извивающегося младенца, я неудачно повернулся. В пояснице свело. Защемило нерв. Теперь каждый шаг, каждое резкое движение отдавались тупым, тянущим прострелом в правую ногу.

Эта физическая боль постоянно напоминала мне о собственном бессилии. Я сидел в кабинете на Лубянке, перекладывая бумаги, а Лена и моя мать находились там, в замкнутом пространстве квартиры, один на один с плачущим ребенком. Круглые сутки. От понимания той нагрузки, которую они несли, внутри все сжималось, но легального выхода из ситуации не существовало.

Чтобы не сорваться, я завел жесткий вечерний ритуал. Разгрузочный механизм.

После окончания смены я не спускался сразу в метро на площади Дзержинского. Я выходил из здания Лубянки, поднимал воротник и шел пешком по улице Кирова в сторону Чистопрудного бульвара. Холодный ветер бил в лицо, выдувая из головы негативные размышления. Монотонный шаг, несмотря на ноющую поясницу, помогал структурировать мысли и сбрасывать напряжение.

На Чистопрудном бульваре у меня была своя скамейка — третья от начала аллеи, под старым тополем, лицом к воде. Ритуал был неизменным: сесть, выкурить ровно одну сигарету, глядя на заснеженный лед замерзшего пруда, окончательно переключить тумблер в голове с оперативной работы на домашнюю реальность и только потом идти к станции метро «Кировская».

В этот вечер все шло по графику. Я прошел по аллее, игнорируя тянущую боль в спине. Бульвар жил обычной жизнью конца рабочего дня. Спешили домой служащие из близлежащих министерств, гуляли студенты.

Я сел на скамейку. Боль в пояснице стала глуше. Достал из кармана пачку «Космоса» и чиркнул спичкой. Огонек на секунду осветил очищенные от снега доски скамейки. Я сделал первую глубокую затяжку.

Справа раздались размеренные шаги. На скамейку, нарушая невидимую границу личного пространства, опустился человек.

Я не повернул головы, зафиксировав его периферийным зрением. Мужчина. Классическое, дорогого сукна темно-серое пальто. На голове шляпа. Поля шляпы были опущены ровно настолько, чтобы в свете бульварного фонаря лицо оставалось скрытым в глубокой, непроницаемой тени.

Мой внутренний таймер остановился. Инстинкты Черепа сработали быстрее логики. От человека не пахло перегаром или дешевым одеколоном, он не искал спичек. От него исходила специфическая, плотная аура контроля. Так садятся люди, которые долго вели объект и точно выбрали момент для контакта. Обычные прохожие не вторгаются в чужое пространство на полупустой аллее.

Я продолжал смотреть на темную воду пруда. Сигарета медленно тлела между пальцами. Правая рука, лежащая на колене, расслабилась, готовясь к любому сценарию.

Человек рядом не шевелился. Он не пытался достать газету. Он просто смотрел прямо перед собой.

А затем он заговорил. Голос был ровным, низким, с едва уловимым, тщательно замаскированным акцентом.

— Говорят, боли в спине — это профессиональная болезнь тех, кто пытается удержать на своих плечах слишком тяжелый груз. Добрый вечер, господин Ланцев.

Моя рука с сигаретой замерла на полпути к губам. Оперативная тишина закончилась, это был Болтон.

Американец прекрасно понимал, что перед ним сидит кадровый контрразведчик, способный перейти к силовому задержанию. Он не стал тратить секунды на светские беседы. Он действовал на опережение.

Его правая рука плавно скользнула в карман пальто. В ночной тишине бульвара раздался сухой, резкий металлический щелчок.

Я инстинктивно перевел взгляд на звук. В руке дипломата блеснула откинутая крышка массивных серебряных часов. Холодный свет уличного фонаря ударил