"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

А Парашка не стерпела.

Рука у ней тяжкая, так что нехорошо вышло. Нет, проблему-то решили, но долг на Парашке повис. Потом и пошло, одно, другое и третье. Так она на улице и оказалась.

— Самою на себя проще. А Машку один ножичком по лицу полоснул. Её и выкинули. Она сама меня нашла. Стали вдвоём жить. Так-то морда зажимши, то и ничего. Пудрою замазать если, то вовсе не видать. Народец туточки непереборливый.

Верю. Глядя на одутловатую откровенно страшную физиономию Парашки, верю. Вон и фингал наливаться начал, и губа распухшая от удара кривою кажется.

— Машка поначалу тихою была, а тут, по роже получивши, озлобилась крепко. Она и придумала… искала мужика, чтоб… ну, такой от. Чтоб не совсем видный, но и не рвань. Вела к нам. Там чарочку подносила. А как он отворачивался, то и хрясь по башке. Я как в первый раз увидала, аж прям сердце заколотилося. Всё, думаю, прибила. А она смеётся только. Мол, этаким не прибьёшь. У неё навроде как чулок был. А в ём — песочек. Выходит мягонько, но крепко. И следов никаких.

Слыхал я про песочную колбасу, ещё там, дома. Выходит, вот откуда ноги растут. Традиции. Преемственность. Исторические корни.

— Она ж его обирала, как есть. Одёжку всю ощупывала. Крестьяне-то тоже не пальцем деланые, кто ж с собой большую деньгу так носит? Кошель и срезать, и спереть недолго. Вот и подшивают, кто в портки, кто в рубаху аль ещё куда. Она и находила, забирала. А мужика потом мы волокли куда. Брызгали самогоном, вот все и думали, что пьяный. А очухивался… ну, чего он там упомнить мог.

— Не боялись, что назад вернётся?

— Так… — Парашка пожала плечами. — Машка его вела закоулками, да пьяненького, да ещё по темноте. Свой бы, может, и отыскал.

А человеку, с местностью незнакомому, все здешние переулки одинаковыми кажутся.

— А полиция?

— А что полиция? Полиция скажет, что сам виноватый. Что напился и потерял аль потратил.

Ну да, план надёжный.

— Когда девки пропадать стали, я Машке сказала, чтоб успокоилась. Что надобно вместе держаться. Ну, с приглядом. Одна клиента ведёт, другая, стало быть, смотрит. И если чего — помогает.

— Тогда кистенём обзавелась?

— Ага. Эта штука, с песком, конечно, хороша, если так-то, но кистень всяко понадёжней будет.

И спорить не стану.

— Машка… она с виду такая… ну, махонькая, девчонка девчонкой. Её прежде в гимназисточку рядили.

Меня замутило, а вот Парашка будто и не заметила.

— Находились охотники. А с лицом порченным, то какая гимназистка? Ну и тут, иные думали, что ежели махонькая, то и не отобьётся. А бить она умела. И колбасою своею, и свинчаткой. И ножичек у ней был. Чего пялишься, Рваный? Твои коты только деньгу брать гораздыя.

— Не мои.

— А чьи ещё? Как помочь надобно, то хоть криком изойди, никто не пошевелится. Вот и приходится самим. Тогда-то я ей и сказала, что надобно промысел прикрывать. Уж больно неспокойно сделалось. Эти вон, — она кивнула на Рваного с мужичком. — Шерстят, ловят упыря, да где его поймать обычному человеку-то. Да и вовсе муть какая-то творится. Ладно, упырь, но и так-то девки пропадают.

— Чего⁈ — возмутился Хлыза.

— А то ты не ведаешь? Как есть… и не только девки. Мальчик куда подевался?

— Это кто? — уточнил я.

— Щипач один, — пояснили мне, пусть и неохотно.

— А ещё Барыня. Это тоже из их вот, — Парашка указала пальцем. — Воровка. Под благородную держалась. Приоденется. Выйдет на этот… прометан.

— Променад? — поправил её Демидов.

— Во-во… а сама поглядывает, где и чего. Личико свеженькое, сама — чисто барышня, хоть и из бедных. То в трамвайчике прокатится, то по улочкам пройдёт, бывает споткнётся, а кавалер и радый помочь.

— Много говоришь, — недовольно протянул Рваный и на меня покосился.

— Много. Только куда она сгинула-то? А ещё…

— Парашка!

— Чего⁈ Пропадают люди! И всякие пропадают! Юродивый один тут хаживал. Такой, тихий, ласковый. И как дня доброго пожелает, так и будет тебе весь день везти! И во внутрях хорошо сделается, будто ангел господень душу маслицем помажет. Тоже который день нету. И те, которые появляются, говорят…

— Парашка! — окрик был низким, рычащим. И Парашка примолкла ненадолго.

— Нехорошо становится. Беспокойно.

Верю. Потому что мне тоже нехорошо и беспокойно. И я даже примерно представляю, почему эти люди пропадали и куда.

— И Машке я говорила, что уходить надобно. Только она послушает, кивнёт и снова… правда, уже стала таиться. Домой никого не таскала, куда-то до подворотни. Были у ней места. Вот. Не бросать же ж её? А тем разом, по весне аккурат, приболела я. Что-то где-то продуло. Да так, что прям думала, всё, душу отдам. Встать не могла. И Машка сидела. Поила водицей. Еду носила. А как полегчало мне, так и ушла. Я просила погодить. Прожили б… было на что. Не гляди. Нету ужо. Домой давно отправила.

Я вот ей не поверил.

Но Демидов протянул ещё один рубль, который вновь же во рту исчез. Или она их сразу глотает? Что-то я такое слышал. Рубль не большой, выйдет естественным путём, особенно, если принять лекарство слабительное. Но случится это дома, в безопасном месте.

— Вернулась она под утро. Сама не своя. На ногах стоит и трясётся. Глаза выпучила. Я у ней спрашиваю, чего, мол? А она только головой дёргает да икает так. Ик, ик, — Парашка задёргалась, повторяя. — Но ни словечка вымолвить не способная. Тронула — а она леденющая, что покойница. Уж я-то тогда перепужалася — страсть! И крестом её осенила. А она от этого аж задышала. И головой давай кивать, мол, ещё, ещё. Я, значится, снова. А после уже сообразила, сняла крестик свой, нательный, и ей сунула. Машка в него и вцепилася. Ну и упала, прям на месте. Я едва подхватить успела. Отволокла её от двери. А дверь заперла.

— Не побоялась? — уточнил Рваный.

— Чего? Раз крест в руку взяла, стало быть, человек, — Парашка плечом дёрнула. — Я тогда ещё подумала, что тварюка какая-то наскочила. Оно ж случается. У нас на деревне было разок, когда на человека-то… тварюки силу от сердца тянут, и тепло. А креста боятся.

Странно, но в этом была своя