Ювелиръ. 1809. Полигон - Виктор Гросов

Выстрел. Сначала сухо клацнул кремень, затем шипящая вспышка на полке опалила надвигающиеся сумерки, и лишь спустя мучительную долю секунды — грохот основного заряда.

Я скривился. Этот проклятый «затяжной выстрел» — врожденный порок кремневых систем. За время между вспышкой затравки и вылетом пули ствол неизбежно уходит с линии прицеливания, повинуясь рефлексам стрелка.

Клубы едкого, жирного дыма вырвались из ствола, окутав графа белесой пеленой. В нос ударил запах черного пороха — адская смесь серы, угля и селитры. Грязь и вонь войны.

Когда дым рассеялся, Толстой сиял.

— Видал? — палец указывал в сторону щита. — Точно в цель, в центр мишени!

Подойдя ближе, мы убедились: свинец пробил дерево почти по центру. Для 1809 года — шедевр. Для меня — убожество.

— Твой выход, — граф сунул мне в руки русский штуцер. — Почувствуй мощь.

Тульское изделие 1805 года легло в руки тяжелым бревном. Восьмигранный ствол тянул вниз, баланс отсутствовал как класс.

Заряжание превратилось в пытку. Порох. Пуля. Здесь, в отличие от «англичанина», пластыря не было, свинец шел внатяг, сдирая стружку. Пришлось пустить в ход деревянную колотушку.

Тук. Тук. Тук.

Каждый удар отдавался в зубах. Я чувствовал, как пуля скребет по нарезам, теряя форму. Техническое варварство. Снаряд обязан скользить, а не забиваться кувалдой.

Минута. Руки налились свинцом еще до выстрела.

Наконец заряд на месте. Курок взведен, полка посыпана.

Прицеливание оказалось отдельным квестом. Грубая, треугольная мушка перекрывала половину мишени, а простейшая прорезь целика не оставляла шансов на тонкую корректировку.

Палец продавил тугую пружину спуска.

Мир исчез. Огненный плевок с полки ударил по глазам, и лишь предусмотрительно надетые очки спасли от ожога раскаленными газами. Следом в плечо, словно тяжелым мешком с песком, врезался приклад. Грохот оглушил, а облако дыма отрезало меня от реальности. Ни мишени, ни вала — только серая мгла и звон в ушах.

— Попал! — донесся сбоку голос Толстого. — В край, но задел! Для дебюта — отлично.

Опустив дымящийся ствол, я потер ноющее плечо. Глаза слезились.

— Отлично? — переспросил я, вытирая копоть с лица. — Федор Иванович, это катастрофа.

— Ты чего взъелся? — искренне удивился он. — Зверь, а не оружие. Медведя навылет шьет.

— Шьет. Но цена вопроса?

Я начал перечислять, загибая пальцы, покрытые пороховым нагаром:

— Первое — время. Я копошился больше минуты. За этот интервал вражеский стрелок перезарядится дважды, а кавалерия покроет триста шагов и снесет мне голову саблей.

Я выдохнул.

— Второе. Чтобы накормить эту дубину свинцом, нужно встать в полный рост. Лежа, из укрытия, с шомполом не попляшешь.

Я мысленно добавил, что современный снайпер обязан сливаться с ландшафтом, а не торчать столбом.

— Третье — демаскировка. После первого же выстрела я ослеп, зато враг прекрасно видит мою позицию. Это облако — идеальный ориентир для ответного огня.

Толстой начал хмурится.

— Четвертое — вспышка. В сумерках она выдаст меня за версту, попутно сжигая глаза самого стрелка. И пятое — задержка воспламенения. Между нажатием на спуск и вылетом пули проходит вечность. Цель успеет чаю попить.

Толстой слушал теребил ус. Он любил свое оружие, но против правды не попрешь.

— Многого хочешь, мастер, — буркнул он. — Это война, а не цирк. Лучше ничего нет. Французы воюют тем же железом.

Есть. Просто его еще не достали из будущего.

Я смотрел на дымящийся штуцер. Это какая-то технологическая пропасть между этим кованым ломом и винтовкой моей эпохи.

Задача стала понятнее. Убрать дым. Ликвидировать вспышку. Выкинуть шомпол на свалку истории.

Капсюль с гремучей ртутью. Удар — и форс пламени бьет внутрь, воспламеняя заряд без внешней пиротехники. Пуля Минье. Коническая, с полостью в донце. Входит в ствол легко, под своим весом, а при выстреле газы раздувают юбку, заставляя свинец врезаться в нарезы самостоятельно. И, конечно, затвор. Заряжание с казенной части.

Но… Есть идея еще интереснее, хотя и безумнее.

— Это вершина, Григорий, — с ноткой грусти сказал Толстой, поглаживая английский приклад.

Он был заряжен еще в лаборатории, граф выстрелил почти не целясь. Попал.

Обратный путь до усадьбы превратился для графа в победный марш. Толстой шагал широко размахивая штуцером, словно дирижерской палочкой. Пороховая гарь, звон в ушах и удачное попадание явно впрыснули ему в кровь изрядную дозу эндорфинов, разом развеяв скуку мирного поместного бытия.

— Эх, мастер? — его усмешка в холле казалась шире дверного проема. — Морщишь нос? Грязно, громко, воняет серой? Это тебе не бриллианты в оправу. Это война. Грубая работа.

— Грязно, — согласился я, тщательно вытирая ладони ветошью. — И катастрофически неэффективно. Слишком много пиротехники ради одного отверстия в мишени.

— Зато надежное отверстие, — парировал граф, хлопнув меня по плечу. — Ишь ты, эстет выискался. «Медленно», «неудобно». Может, тебе еще перину под локоть и лакея с опахалом? Ювелир ты, Григорий, до мозга костей. Тебе бы все тонко да звонко. А солдат живет в грязи и стреляет грязью.

— Не суди строго, — добавил он, видя мое скептическое лицо. — Лучшего оружия нет. И не предвидится. В погоне за идеалом рискуешь получить штыком в брюхо, пока будешь настраивать свои хитрые механизмы. Лучшее — враг хорошего.

Я прикусил язык. Дискутировать с ним сейчас — все равно что объяснять средневековому рыцарю принципы работы танка. Федор Иванович — дитя своей эпохи, верящее, что исход баталии решают храбрость, удаль и госпожа Удача. Мой же опыт кричал об обратном: война — это технология, логистика и математика. Эра нынешнего оружия затянулась, и пора было сдавать ее в утиль.

Переместившись в гостиную, Толстой занялся вином, а я, подойдя к окну, погрузился в расчеты.

Глядя на графа, я прикидывал варианты. Бретер, авантюрист, человек без тормозов — идеальный полевой командир для моего будущего спецназа. Из местных егерей он способен вылепить стаю настоящих волков.

Вопрос лишь в мотивации. Снайперская дуэль — это не честный поединок. Это война крыс и призраков. Выстрел в спину, пуля из кустов в офицера, мирно пьющего чай у костра. Для дворянина, воспитанного на кодексе чести, такая тактика пахнет не порохом, а подлостью. Обыкновенное убийство.

Предложи я ему сейчас возглавить отряд, отстреливающий маршалов как куропаток, — нарвусь на дуэль. А терять Толстого нельзя. Он — мой живой щит, мой таран в этом обществе. Да и сдружились мы. Надеюсь.

Придется действовать тоньше. Готовить почву, аккуратно прививая мысль, что ради спасения жизней тысяч солдат можно