Еретики - Максим Ахмадович Кабир

«Под патронатом Его Императорского и Королевского Высочества Пана Эрцгерцога Франциска Фердинанда Австрийского! Последний людоед Южной Африки! Приходите, чтобы ужаснуться!

Вход — 30 крон.

Электрическое освещение проведено фирмой Вальдек и Вагнер».

«Это какой год? — озадачился Ян. — Восемьсот восьмидесятый?»

Он повернулся растерянно и заметил лицо, расплющившееся о стекло: кто-то наблюдал за Яном из окна лачуги. Показалось, что это и есть людоед, только не последний. Переведя взор на соседние домики, Ян различил такие же белые от пудры лица, маячащие в полутьме.

«Надо же, — думал он позже. — Дал деру, как трусливый идиот… никто не говорил, что улица заброшена…»

А в понедельник он снова бежал, теперь и вовсе запаниковав без причины. Или причина была?

Потрясенный, Ян согнулся над фотографией, проявленной в домашней лаборатории минуту назад. Убегая из арки, он успел щелкнуть человека, стоящего в конце туннеля. На снимке человек поменял расположение. Он находился гораздо ближе к камере, чем это позволял предохранитель в мозгах Яна.

У Яна пересохло во рту. “Flexaret” запечатлел тощего мужчину в железных трусах и железной же маске. Как он вообще вышел на улицу, как его не арестовала милиция? Ян навел на снимок увеличительное стекло. То, что прикрывало срам незнакомца, было не трусами, а средневековым поясом верности. Бронзовым и, по-видимому, очень тяжелым. Маска выглядела такой же старой и тяжелой, она сгибала шею чудака и отбрасывала на обнаженную грудь клинышек тени. Пиноккио — мысль, посетившая Яна у ворот, имела под собой почву.

Маска напоминала отчасти сварочную: прямоугольник с загнутыми на уши краями и круглыми отверстиями для глаз. Посреди шершавого прямоугольника торчал «нос»: железная «сосулька», кол, целящийся в фотографа. Ян обронил лупу и откинулся на спинку стула. Его рубашка пропиталась потом.

Как удалось столь экстравагантно одетому человеку подойти так близко и остаться незамеченным? Ян вспомнил папины рассказы про дядю Мартина, свихнувшегося от побоев, и что прабабушка на старости лет загремела в психиатрическую лечебницу.

«Но мне двадцать три, и меня никто не бил…»

Ян посмотрел опасливо на снимок. Пиноккио отвел руку за спину, словно что-то прятал.

«Больше никаких проходных дворов», — заключил Ян и почувствовал облегчение.

Он продержался два дня, а на третий, шагая в библиотеку в Старом Городе — пора было подтянуться по ряду предметов, — остановился напротив арки. Гостеприимно приотворенные ворота, маскарон над клинчатым камнем в вершине свода, веерные оконца поманили.

«Просто срежу путь…»

В библиотеку он так и не попал, зато узнал, что в тупике, в слепом аппендиксе мертворожденного проходного двора на Целетной караулит деревянный манекен. Что в зигзагообразном коридоре на границе Старого Города и Йозефова невидимый скрипач исполняет произведения Эриха Цанна. Что крысы с лысыми хвостами и огромные сороконожки плодятся в свете натриевых фонарей, в сырости древних туннелей.

Вечером он пересекся случайно с аборигеном, бородачом Перухтой, и нажрался до поросячьего визга, до пива, полившегося обратно — из желудка на стол. Официантка выгнала их обоих. В поисках другой господы они обнаружили, что двигаются маршрутом стрелка: вниз по Лиловой, через Вифлеемскую часовню на Конвиктскую. Здесь Воробьев вышиб себе мозги.

— Чего ты? — спросил Перухта, покачиваясь.

— Ничего. — Ян отошел от запертых дверей. — Думал срезать.

Перухта посмотрел на него внимательно и трезво.

— Не шути с дьяволом, парень, — порекомендовал он, а спустя пять минут вспомнил, что завтра на работу, и резко отчалил.

— Ну и вали, — бормотал Ян, шляясь под фонарями. — Все валите. К черту StB.

Он собирался выйти к набережной у памятника Сталину, но спутал север и юг и набрел на Анежский монастырь. Мочевой пузырь переполнился, он вошел во двор монастыря и принялся поливать кусты, разглядывая фасад заброшенного, приговоренного к сносу четырехэтажного смертника. За грязными стеклами громоздились груды сцементированного голубиного помета. Что-то прилипло к стеклу второго этажа. Ян сфокусировался.

Это был человек в старой маске. Не Пиноккио, а его собрат. Ночь была лунной, у здания горел фонарь, и Ян разглядел металлические детали, соединенные болтами. Лепестки с раскосыми отверстиями для глаз, примитивный нос — согнутая посредине треугольная пластина, длинные уши. Заяц? Нет! Осел!

Ян застегнул ширинку и попятился. У выхода, не удержавшись, он сфотографировал окно с застывшей фигурой. Он понял, что объединяет грубые маски и диковатое нижнее белье Пиноккио. Жестокие нравы прошлого, вот что.

Если «трусы» были поясом верности, то конструкции на головах — средневековым орудием пыток. Кто-то расхаживал по современной Праге в маске позора, и это всерьез беспокоило Яна.

В субботу в его квартиру на площади Советских танкистов нагрянула Магда. Был полдень, и звонок вытащил Яна из постели.

— Ты чего тут?..

— Как чего? Мы же договаривались.

— Но сегодня первое число.

— Сегодня четвертое.

— Что-то я… потерялся…

Магда переступила порог, не снимая шпилек, продефилировала в гостиную. Ян плелся за ней.

— Ты какой-то помятый. И синяки под глазами. Не заболел?

— Похмелье…

— А! Святое дело.

Магда взяла с полки стопку фотографий.

— Твое?

Ян угукнул. Черно-белые снимки запечатлели углы, карстовые образования, пятна лишайника и заросли остролиста, изразцы и романские плиты из мергеля, архитектурные элементы разных веков, спаянные в рукавах проходов; бесхозные вещи: метлу, шкаф, стремянку, стальной крест с цепями и кандалами, свисающими с боковин.

— А что? — оценила Магда. — Недурно. Новый цикл?

— Типа того… а где твой жених?

— Он мне не жених. И мы расстались. Придурку нужны только деньги, он хотел подложить меня под какого-то араба, представляешь? — Магда поднесла к свету фотографию Пиноккио. — Да, недурно. Настоящий талант.

Она вернула снимки на полку и хлопнула в ладоши.

— Ну что, за дело?

— Ты о чем? — Ян почесал затылок. Патлы давно следовало помыть и остричь.

— О съемке, дурачок. — Магда расстегнула плащ. Под ним было боди, значительно сужающее пространство для фантазии. Сквозь красную ткань просвечивались тугие груди с набухшими сосками, а внизу темнела подбритая полоска волос.

— Ах, да…

Магда села на антикварный, специально купленный для фотосессий диван и закинула ногу на ногу.

— Раз уж у нас обоих выдался свободный вечер… — Она провела пальцем по точеной икре. — Ты мог бы пригласить меня в ресторан. Только, ради всего святого, сперва ты примешь душ.

— Ресторан… ладно… я выставлю свет…

Он потянулся к штативу. Треножник упал, грохнув по журнальному столу, и опрокинул на ковер недопитую бутылку вина. Магда многозначительно вздохнула.

— Прости, я сейчас.

Ян сбегал за тряпкой. Пока он отлучался, Магда скинула плащ и вскрыла себе живот. Края раны она сжала пальцами, соблазнительно изогнувшись, словно позировала фотографу-криминалисту. Из брюшной полости хлынул поток слизи, гниющих рыбьих голов, чешуи, тонких костей и пузыристой