Именем Революции - Максимилиан Борисович Жирнов

— Откуда вы знаете?

— Газеты читаю. Ваш портрет… вместе с прекрасными летчицами — на первых страницах. Не хотите чаю или кофе?

— Нет, спасибо.

— Тогда я скажу вам вот что: в хвосте поезда есть вагон со стеклянным куполом. Вы можете пойти туда и наслаждаться прекрасными видами. Уверен: в России такого нет. Вы получите ни с чем не сравнимое наслаждение.

Я последовал совету проводника и прошел в хвост. Вагонов третьего класса мне так и не попалось: то ли в этом поезде их не было вовсе, то ли их прицепили ближе к тепловозу — чтобы гул дизеля и выхлопные газы не мешали состоятельным пассажирам. Бедняки же перебьются и так. Вот такая капиталистическая логика.

Я поднялся под купол и сел на свободное место. Но едва я вытаращил глаза и приготовился к высшим наслаждениям, как обещал проводник, как меня тронул за руку человек средних лет в очках-блюдцах с толстыми стеклами. Из-за них лицо казалось плоским, словно нарисованным на чертежном ватмане. Сейчас он скажет, что я — советский летчик…

— Вы ведь советский летчик? — выпалил незнакомец, тыкая пальцем в газету с моей физиономией. — Можно взять у вас автограф?

Он сунул мне ручку, и я расписался на полях, как умел. Два раза.

Тут же началось светопреставление.

— Советский летчик? — это выкрикнул, наверное, каждый пассажир. И пассажирка.

Ко мне рванулись все пассажиры со всего поезда — слух о героическом летчике разнесся молниеносно. Получить заветную подпись желали мужчины в пиджаках и рабочих костюмах, женщины в платьях, брюках и, по новой моде, джинсах в знак свободы и равенства с сильным полом. Продирались сквозь толпу юноши и девушки, подростки; детишки тянули ко мне тетрадные листки. Я старался никого не обидеть. От моего поведения зависел престиж Родины.

Под конец неожиданной встречи с американским народом я пожалел, что у меня нет факсимиле. Действительно: шлеп-шлеп — и все довольны. Это я шучу так — плоско и неудачно. На деле же мне было приятно такое отношение американцев к достижениям моей страны.

— Откуда вы так хорошо знаете английский, мистер Вихорев? — спросил меня молодой человек с бакенбардами.

— Учил в порядке самообразования. Не водку же в свободное время пить? Вот язык и пригодился. Вот этот.

И я высунул язык. В вагоне, казалось, от хохота вылетят стекла.

Сверкнула вспышка фотоаппарата. А вот это нехорошо… но что поделать — неизвестный репортер, сделав черное дело, применил технику ухода и маневрирования и мгновенно скрылся из вида.

Наконец людской поток иссяк. Я, потирая руку, сел на свое место и принялся смотреть сквозь прозрачные стенки купола. Вот бы такое внедрить в России с ее красотами! Надо будет сказать Поликарпову… может, шеф на короткой ноге с наркомом путей сообщения?

К концу дня я понял: в США железные дороги — самый настоящий культ. Культ станций, вокзалов — они почему-то носят название «депо», рельсов, паровозов, тепловозов, вагонов, машинистов, стрелочников и проводников. Магистрали — в том числе скоростные, здесь тянутся через всю отнюдь не маленькую страну, а поезда на местных ответвлениях собирают пассажиров с небольших городков, поселков и деревень. Все казалось мне продуманным и логичным.

Но чего я пока не знал, так это того неочевидного факта, что я, как ни удивительно, наблюдаю закат железных дорог США.

Много лет спустя я вновь попал в Америку с официальным визитом. От полумиллиона километров путей осталась примерно половина, занятая исключительно грузовыми перевозками. Пассажирское движение пришло в упадок. По стране курсировали всего несколько поездов и те принадлежали государственной компании. Огромные, монументальные вокзалы закрыли, переделали в торговые центры или снесли.

Я тогда спросил, что случилось. Оказалось, американцы пересели на самолеты и автомобили. Никто не хотел ездить на поездах — это было медленнее, чем на самолете и не так удобно, как на своей машине. В конце концов США превратились в страну ржавых рельсов. Заброшенные пути, пустые насыпи, рухнувшие мосты стали неотъемлемой частью американского пейзажа.

Но пока все выглядело прилично. Железные дороги цвели и пахли. Поезд мчал меня к Сиэтлу, я любовался лесами, озерами и горами, разглядывал архитектуру вокзалов, станции и разъезды, восхищался мощными локомотивами. Все выглядело вполне пристойно. Лишь один раз капитализм раскрыл звериную, полную ядовитой слюны, пасть и показал зловещий оскал.

На запасном пути небольшой станции чернокожие парни мыли цистерны, видимо, из-под нефти. Негры в робах, покрытых черной блестящей массой, хватали скребки и по одному прыгали в зловонные устья цистерн. Мойщики менялись каждые пятнадцать минут и все равно то одного, то другого бедолагу приходилось вытаскивать на руках. Разумеется, никто не позаботился о противогазах. Да и в целом на хоть какую-то защиту здесь наплевали с высокой горы.

Пассажиры воспринимали картину непосильного труда как должное: никто не удостоил взглядом парней, убивающих себя ради крохотной зарплаты. Потом поезд тронулся, и филиал ада на земле остался позади.

Устав от созерцания американских красот, я вернулся в свой вагон и задремал, сидя в уютном кресле. Меня вернул к жизни проводник.

— Сиэтл через пятнадцать минут. Собирайтесь, если не хотите проспать свою станцию.

— А что, поезд идет дальше?

— До канадского Ванкувера. Если вы желаете ехать дальше, наша компания предоставит вам бесплатный билет. Как почетному гостю.

— Нет, спасибо. С меня приключений хватит. На этот раз.

— Тогда разрешите откланяться. Удачного вечера.

Проводник занялся другими пассажирами.

Поезд, замедлив ход, подходил к станции. Колеса проскрежетали по стрелкам, вагон немного наклонился. Огненно-рыжую шевелюру Полины я заметил сразу: летчица, заложив руки за спину, ходила туда-сюда по платформе. Интересно, за кого она так переживает?

Поначалу я хотел устроить девушке сюрприз, но потом понял: от ее зоркого взгляда не скрыться. И, едва поезд остановился, я шагнул чуть ли не прямо в ее не очень-то и нежные объятия.

— Мы чуть с ума не сошли, когда ты пропал! — шептала она, тиская меня изо всех сил.

— Лучше скажи, откуда ты знаешь, на каком поезде я приеду.

Полина выпустила меня из объятий и постучала себя по голове:

— Я иногда думаю, ты не умственно отсталый? Пришла телеграмма от шерифа с мерзкой такой фамилией…

— Прендергаст.

— Вот именно. Так вот этот Прендергаст написал о тебе все. И когда и на чем ты приедешь.

— Теперь понятно. Тебя не очень замучили автографами?

— Еще как! Они тут после исчезновения Амалии…

— Амелии. Амелии Эрхарт.

— Пусть так. В общем, американцы мне прохода не давали. Настоящие любители авиации.

— Это ты еще на их железных дорогах не каталась.