Пасынки - Елена Валериевна Горелик

Что я за государь, ежели един пряник подданным показывать стану, а кнут утаю? — коротко хохотнул император. — О воре, тобой арестованном, всё расскажешь господину обер-прокурору, — кивок на Ягужинского. — Теперь это его забота… Ну, добро, господа мои. Теперь займитесь каждый своим делом, а я займусь своими. У меня ещё письма из столиц европейских лежат не читаны.

— На вопрос один ответишь, княже? — Меншиков поймал князя Таннарила за рукав, едва они покинули кабинет. — С чего это ты вдруг стал беспокоиться за мужиков? Или пожалел погорелых?

— Я слишком хорошо знаю, что такое остаться бездомным, — учтиво ответил альв, отметив, что его слова вызвали искреннее удивление. Однако выразить оное вслух Меншиков не успел: к ним тихонько подошёл Макаров.

— Прошу прощения, господа мои, — кабинет-секретарь невольно копировал выражения своего коронованного начальника. — Его императорское величество требует вас, Михаил Петрович, к себе для приватного разговора. Извольте, ваше сиятельство.

Князь, молча кивнув в ответ, последовал за ним. Но, сделав не более пяти шагов, обернулся — с лукавой улыбочкой.

— Ваша светлость, — обращаясь к Меншикову, он был учтив до тошноты. — Примите от меня дружеский совет. Когда станете сообщать преображенцам о наложенном на них штрафе, не стоит дополнять сию неприятную весть никакими именами, либо намекать…на особенности строения ушей. Поверьте, я вам только добра желаю, и если утверждаю, что возникновение ненужного недовольства среди гвардии не в ваших интересах, то так оно и есть.

— Благодарю за совет, ваше сиятельство, — Данилыч всем своим видом показывал, что вызов принял. — Обязательно его учту.

Маэдлин невольно переглянулся с обер-прокурором. Тот ответил немолодому альву понимающей усмешкой. Это хорошо. Теперь Ягужинский обязательно донесёт нужные князю Таннарилу сведения до ведома ближнего круга придворных, и начнёт со своего тестя, канцлера империи Головкина.

Игра началась. Что победит — невероятная придворная живучесть талантливого мужика или семисотлетний опыт рафинированного альва-аристократа — ещё неизвестно. В том-то вся прелесть этой игры — в равных шансах.

Наконец-то князь Таннарил почувствовал себя дома.

* * *

— Садись, крестник. Поговорим…без чинов.

Князь невольно отметил, что государь без дымящей трубки в зубах кажется ему каким-то…неполным, что ли. И прекрасно понимал: тому сейчас только трубки недоставало, чтобы в могилу улечься. А поговорить «без чинов» — это как? Альв попросту не знал, что это означает.

— По делу твоему я комментарии написал, — продолжал государь, протянув ему закрытую папку. — Ты умён, но в жизни нашей понимаешь мало, так я тебя поправил. С людьми бывалыми тоже переговори, что там да как. В конце лета, думаю, альвы твои отпишут о наблюдениях, тогда жду тебя с новым докладом.

— Разумно, ваше величество…

— Я же говорил — без чинов, — напомнил император.

— Пётр Алексеевич, — мысленно ругая себя за непонятливость, произнёс князь. — До конца лета ещё много времени, полагаю, что успею должным образом доработать свой проект и изложить, как всё устроить наилучшим способом. Но, простите, я не думаю, что вы велели мне явиться для приватной беседы только за этим.

— Сколь ни говорю с альвами, всё убеждаюсь, что дураков среди вас нет, — император смерил его цепким тяжёлым взглядом. — Не рождаются, али повымерли давно?

— Перебили их — за столько-то лет, — честно ответил альв.

— Хорошо стало?

— Не уверен. Когда кругом слишком много умных, тоже плохо.

— Вот и я так думаю, что всему мера надобна, — как-то немного двусмысленно проговорил государь, и продолжал уже куда серьёзнее. — Из Синода весточку мне передали, скоро письму разводному быть. Понимаешь, что это означает лично для тебя?

— Понимаю, Пётр Алексеевич, — князь невольно ощутил печаль. — Сестра слишком умна, чтобы даром кормить родственников от казны и тем злить народ. Я догадывался о том.

— И оттого проект свой гилянский затеял?

— Именно. Я не вернусь ко двору, не заслужив сей милости по праву.

— А прочие?

— Прочие поймут сами, они тоже не дураки.

Тяжёлый, почти физически ощутимый взгляд государя сделался теплее.

— Ты изменился, крестник, — сказал он. — Ранее глаз поднять не смел, целые кружева из слов выплетал. На прочих глядел, как на навоз. Теперь, вижу, совсем у нас освоился. Не наглеешь — тоже хорошо. Может, скажешь, что тебя изменило?

— Я учился у всех, кого узнал за этот неполный год, — признался князь. — В том числе и у вас.

— Какой же урок извлёк?

— Гордыня — смертный грех, — с улыбкой, глядя своему крёстному в глаза, ответил альв. — Так уверяет Священное писание. Лично я сделал вывод, что гордыня — мать всех грехов. Вот, пожалуй, то, что изменило меня сильнее всего.

— А. Тут ты прав, — государь с глухим стуком открыл дверцу низенького шкафчика, стоявшего по правую руку. — Россия-матушка из кого хошь грех сей вышибет. До недавней поры думал, что я один такой, с кем она не совладала. Вот, глянь-ка, — он вынул из шкафчика и водрузил на стол плоскодонную немецкую корзинку, плотно уставленную бутылочками и горшочками с привязанными к горлышкам бумажками. — Видишь, чем я жив отныне? Ем по часам, почти одно постное, микстурами по уши заливаюсь. Тошно, а терплю. В молодости нагрешил, теперь отвечаю.

Лицом, голосом, интонацией, да и всем своим видом он сейчас являл собой живую аллегорию отвращения и подспудного гнева. Само собой, в поедании постных кашек вместо хорошо прожаренного куска мяса и питии микстур вместо вина приятного мало. Альв тихо порадовался, что Пётр Алексеевич, побывав на пороге смерти, понял одну простую истину: ему не двадцать пять лет, а пятьдесят два года. В конце мая[2] будет пятьдесят три. Для человека его рода занятий, обладающего такой коллекцией предосудительных привычек и недолеченных болезней, возраст более чем внушительный. Ему действительно придётся всю оставшуюся жизнь сидеть на лекарствах и не допускать даже мысли о нарушении строгого распорядка. Но князь крепко сомневался, что причиной тому была жалость к самому себе.

Поздновато он осознал и другую тонкость, совершенно не знакомую альвам: сейчас Пётр Алексеевич разговаривал с ним не как государь, а как будущий родственник. «Без чинов», значит. Альвы ранее без чинов не обходились. Даже дети Высших беседовали с родителями, стоя на коленях и не смея поднять взгляд. Здесь не так.

Здесь очень многое не так, как они привыкли.

— Тебя Аннушка видеть