Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

К семи вечера приём выдохся. Последней записью дня у Смолиной значилась перевязка, в смотровой шуршало и звякало, а мы с Ксюшей устроились за стойкой, наступил тот самый вечерний час затишья, который мы в последнее время повадились тратить на строительство будущего.

— Значит, смотрите, — Ксюша листала список, составленный с её всегдашней основательностью. — Завтра-послезавтра приходит транспорт от Давида Марковича, привезут остальные лоты, лабораторный комплект, одиннадцать мест, и центрифугу отдельно. Ставить пока некуда, чистовая не сдана, значит, складируем в малом зале, я место разметила. Наркозник Кирилл принял по описи, всё сошлось, четырнадцать мест, комплектация полная, он акт подписал и лично коробки перемотал скотчем ещё раз, я видела.

— Узнаю почерк.

— Теперь докупка, — Ксюша перешла на следующий лист. — Стеллажи в лабораторию, четыре штуки по шесть восемьсот. Смотровая кушетка, двенадцать. Шкаф медицинский под замок, восемь пятьсот. Стулья, лампы настольные, мелочь всякая, я посчитала, пятьдесят четыре тысячи всё вместе, если брать без фанатизма.

— Бери без фанатизма. Фанатизм у нас уже потрачен на плитку.

Ксюша фыркнула и застучала по клавиатуре, перенося цифры в свой файл. Я смотрел на её списки, на разметку малого зала, на строчку «операционная, монтаж», и мысли мои сами собой ушли туда, за стену.

Ленинградские микрозонды лежали у меня в ящике стола, завёрнутые в тот же вытертый бархат, в котором приехали с аукциона. Я мысленно их вынул, разложил на будущем инструментальном столике, справа от стола, под правую руку, и примерил первый зонд к воображаемому каналу.

Инструмент лёг как влитой. Всё сходилось, крыло, штат, оборудование, очередь за дверью, тётя с платочком.

Складывалось. Слишком хорошо складывалось, без зазоров, и старик внутри меня, переживший достаточно пятилеток, поднял голову и негромко напомнил, что именно так, без зазоров, обычно выглядит затишье перед бурей.

Я отмахнулся. Зря.

Я был в стационаре, когда в закрытую дверь постучали. Ксюша пошла открывать, глянула через стекло и вернулась быстрым шагом, с лицом, с которого разом стёрлись все списки.

— Михаил Алексеевич, — сказала она вполголоса. — Там к вам… с проверкой, говорят. Это она.

Уточнять, кто «она», не потребовалось. За матовым стеклом двери стоял силуэт, знакомый мне по одному из самых нервных вечеров моей жизни, прямой, сухой, с папкой под локтем. Антонина Викторовна Комарова, ГосВетНадзор, собственной персоной.

В приёмной стоял общий столбняк, со стеклянными глазами.

Потом я поднялся, и столбняк кончился.

— Режим тишины, — сказал я негромко, и меня услышали все, кому положено. — Полный. Работаем, как учились. Саня, стеллаж. Ксюша, плёнку. Кирилл, ты принимаете гостью через минуту, тяните.

Клиника пришла в движение бесшумно.

Феликс снялся с жёрдочки первым и спланировал к двери стационара, не издав ни звука. У фальшстены, пока Саня отпирал дверцу «кладовки», комендант обернулся, оглядел приёмную и произнёс с достоинством кадрового военного:

— Спокойно, товарищи. В моей практике это уже третья эвакуация. Действуем по уставу, личный состав в укрытие, наружное наблюдение на мне.

— Какое наружное, ты внутрь идёшь! — просипел Саня.

— Внутреннее наружное, — отрезал Феликс и скрылся за дверцей.

Паскаля снимали со шкафа вдвоём. Хамелеон вцепился в полку всеми конечностями и ныл шёпотом, что за стеной дует и что это произвол. Внутрь его внесли вместе с куском обоев, которые он прихватил для моральной поддержки.

За дверцей, в тёплой темноте у кварцевого купола, глубоко спал тот, кого эта эвакуация касалась больше всех и кто о ней так и не узнал.

Дверцу прикрыли. Саня в одиночку, с утробным звуком, переставил к ней стеллаж с расходниками. Ксюша набросила сверху два рулона плёнки и прислонила ведро с валиками, добившись композиции «ремонт, не влезай». Отошла, оценила, поправила валик.

Мы выдохнули, я кивнул, и Денисов, всё это время громко и мучительно искавший у двери ключи, наконец их нашёл.

Комарова вошла, и с порога стало ясно — она другая.

Я помнил её по прошлому визиту, спесь и желчь, летевшая брызгами. Сейчас в клинику вошла спокойная, корректная, почти вежливая женщина с папкой, поздоровалась со всеми кивком, предъявила удостоверение раскрытым и дала прочитать.

— Добрый вечер. Плановый обход по новому регламенту. Правила учёта эфирно-активных препаратов и маркировки холодильного оборудования, вступили месяц назад, переходный период. Проверяем всех по списку, вы в списке. Займу минут двадцать.

Всё это было произнесено спокойно, без нажима, и по спинам моей команды я видел, что это пугает их сильнее любого крика. Крик мы уже проходили и умели отбивать. С вежливостью никто из нас дела не имел.

— Проходите, Антонина Викторовна, — сказал я. — Журналы на стойке, препараты в стационаре, холодильник там же.

И она пошла.

Ходила она неторопливо и смотрела так, как не смотрят на холодильники. Взгляд её работал по помещению слоями, мебель, углы, площади, дверные проёмы, стойка, свежая штукатурка у перехода в крыло.

Журнал учёта она листала внимательно, но между страницами глаза её дважды уходили поверх журнала, в глубину клиники, и возвращались обратно. В смотровую она заглянула коротко, увидела Смолину над перевязкой, спросила «новый сотрудник?», получила от Ксюши папку с документами, пролистала, кивнула и вернула без единого вопроса.

Она пришла не за холодильниками.

Она пришла осматриваться, и осматривалась профессионально, по описи, как утром это делала совсем другая женщина, только у той в описи была стойка с кривыми карточками, а у этой, я чувствовал, графы были другие.

В стационаре она провела дольше всего.

Холодильник с препаратами был открыт, температурный журнал сверен с датчиком, маркировка изучена флакон за флаконом. Пуховик из вольера следил за ней молча, одними глазами, и его хвост лежал неподвижно, что означало у барса высшую степень недоверия.

«…пахнет казённой бумагой… не наша… смотрит, как считает…»

А потом Комарова сделала два шага в сторону дальнего угла, к стеллажу с расходниками, к плёнке и ведру с валиками, и остановилась в трёх метрах от загороженной дверцы.

Я стоял у входа в стационар и держал лицо. За тонким листом гипсокартона, в трёх метрах от инспектора ГосВетНадзора, сидели говорящая сова, говорящий хамелеон и спящий дракон.

Комарова посмотрела на стеллаж. На плёнку. На незашпаклёванный стык у потолка.

— Ремонт, — сказала она без вопросительной интонации.

— Расширяемся, — подтвердил я. — Складируем, где можем.

Из-за стены, на самой границе слышимости, донеслось сухое, неодобрительное, почти беззвучное:

— … обыск без ордера…

Сердце у меня пропустило такт. Комарова не шевельнулась, с её стороны это, надо полагать, сошло за шорох плёнки. Она постояла ещё секунду, развернулась и пошла к выходу из стационара, и я поклялся себе провести с комендантом отдельную беседу о значении слов