Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

Но нет. Хочется задаром. На халяву. Алчный он, Женя Иванов. Дай волю, всё под себя подгребёт. Включая Байкало-Амурскую магистраль. И он уверен, что волю ему дадут. Непременно дадут. А нет — так он сам её возьмёт.

— Пора?

— Машины ждут.

Я посмотрел на часы. Что ж, время. Посмотрел в окно. Движение слабое, до умеренного. Служебные автомобили на улицах, у них выбора нет, у служебных, а вот частные всё больше по домам сидят. Берегут немцы свои личные автомобили, в плохую погоду не ездят. Да и куда ездить в будний день и в рабочее время на личном автомобиле?

— Значит, так, товарищ майор, — Жене нравилось раз за разом слышать, как произносят его новое звание, и я его баловал. — Я покину номер ровно через двенадцать минут. К этому времени все должны быть на месте, ждать не будем никого. Кто не спрятался, я не виноват.

— Это в каком смысле? — настороженно, и даже как-то испуганно спросил Женя.

— В переносном. Ты в прятки в детстве играл?

— Я в детстве в преферанс играл, — с достоинством ответил Женя. И ушёл.

Что это я к нему прицепился? Человек как человек. Бывают и хуже.

Просто обидно за нашего брата-шахматиста. Да взять хотя бы молодые дарования, Доломатского и Макаревичева. Когда я припёр Адольфа Андреевича, почему-де они так не разу и не посетили матч, он признался: у них нет виз в Западный Берлин. У Доломатского и Макаревичева. В Западный Берлин визы выдаются неохотно, политика-с, неохотно и ограничено. И вот на них виз и не хватило. Да и зачем им там быть? В официальную делегацию они не входят, им даже входные билеты пришлось бы покупать за свои, за немецкие, то бишь западногерманские марки. А они дорогие, билеты! Да плюс доигрывание! И языка-то немецкого они не знают. Они никакого иностранного не знают, откуда? Это вы у нас, Михаил Владленович, полиглот, спецшколу закончили, а они ребята простые, май нейм из Петья, это называется «английский со словарём». И потом, потребовался бы ещё один автомобиль, а где его взять? Ничего, им и этого довольно. Соцстрана, и всё такое. А в капстрану поедут, когда придет время.

Ну, мне лично — всё равно. Просто если хотели приучить молодежь к большим шахматам, отель в Восточном Берлине — не самое лучшее для этого место. Не получают они того, что дает матч вживую — неформальное общение, обмен идеями, просто посмотреть, как анализируют партии гиганты шахматной мысли, Найдорф, или вот подъехавшие к финишу Спасский и Корчной…

Получается, для переводчиков и для врача нашлись и визы, и место в автомобиле — при том, что переводчики мне не нужны абсолютно. А для шахматистов «мне сейчас коза сказала, что в квартире места мало».

А причем здесь я? Мои нужды? На матче решаются и другие задачи. Совсем другие.

Я осмотрелся в зеркале, это уже примета у меня выработалась. Хорош? Хорош! Улыбнулся себе, ещё и ножкой притопнул, ай, молодец, чуток, собран, напряжен! Накинул плащ — и отправился на битву.

Дорогу я выучил наизусть давным-давно. Не только глазами — всем телом. Могу с закрытыми глазами определить, где мы едем. Здесь притормозили у светофора, здесь повернули, здесь перестроились…

Ага, подъехали к пропускному пункту.

Я открыл глаза.

Нас обыкновенно загоняют в левый рукав. Он вроде зеленого коридора, с минимумом формальностей: и досматривают на так тщательно, и в вещах не копаются почти. Нас знают, нам даже стали улыбаться обычно неулыбчивые стражи границы. Вот и сейчас — откозыряли, улыбнулись, и попросили водителя открыть багажник. Фройндшафт фройндшафтом, а служба службой.

Водитель открыл. Мы люди честные, социалистические, нам от власти скрывать нечего, и багажник откроем, и душу.

Но что-то пошло не так. Моментально исчезли улыбки, моментально посуровели голоса. Мало того — наставили на нас автоматы, родные автоматы Калашникова.

— Цурюк! — это когда водитель попытался выйти из автомобиля.

А позади — возня, блеяние, и возмущенный голос Доломатского:

— Нельзя ли полегче, эй, вы! Ой!

Через пять минут нам приказали покинуть «Волгу» и препроводили в особое помещение. Вроде бы комната, как комната, только стены выкрашены тоскливой грязно-серой масляной краской — и уже особое, да.

Стульев нет, одна скамейка, на которой едва поместились трое: я, Миколчук и Алла Георгиевна. Наши переводчики и доктор Григорьянц стоят по стойке «вольно». Водителя же куда-то увели. И Доломатского тоже.

— Интересно, — сказал я, не обращаясь ни к кому, в пространство: — Интересно, а как это Доломатский оказался в багажнике? И, главное, зачем?

— Не знаю, — сухо ответил Миколчук, и обвел глазами стены, мол, они здесь с ушами.

А мне-то что? Ой, товарищ Миколчук, товарищ Миколчук! Не со своим братом ты связался! Или это не Адольф Андреевич, а кто-то другой? Иванов, Смирнов, доктор, даже Алла. И, конечно, водитель. Ведь залезть в «Волгу» незаметно на виду у всех невозможно? Невозможно. Исключите невозможное, и то, что останется в осадке, будет истиной. Получается, либо водитель подсадил в багажник Доломатского, либо в сговоре все.

А что я знаю о водителе? Да ничего я не знаю о водителе. Он — человек местный, от немцев, а местная госбезопасность не торопится делиться секретами с заезжим музыкантом.

Вошёл пограничник, вошёл, и встал у входа. Наблюдает за порядком.

— Позовите начальника, немедленно! — сказал Миколчук по-немецки.

— Всему своё время, — ответил пограничник по-русски. С акцентом ответил, но вполне понятно.

Сидим. Чего не сидеть? Тепло, светло — под потолком лампы дневного света, четыре. Одна неисправна, то погаснет, то загорится. Думаю: нарочно сделано, чтобы раздражать, давить на психику?

И очень может быть.

Я спокоен. Не для того же нас задержали, чтобы только нервы пощекотать. Чему быть, тому и быть. Новый поворот сюжета: человек предполагает, а госбезопасность располагает.

А Миколчук волнуется. Понимает, что на волосок от пенсии, и хорошо, если только от пенсии. Могут и без пенсии отставить. И без погон.

Опять стал требовать начальника, но на этот раз пограничник не реагировал.

— Когда же это кончится? — Алла схватила меня за руку. Не взяла, а именно схватила — крепко, как бы не до синяков. Хватка у неё — что капкан. Волейбол, он такой… развивает мускулатуру кистей. И реакцию развивает. И удар ставит. А ещё у нее в кармане брючного костюма изделие девятнадцатого века. Запросто может выполнять роль