"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

ушла в слезах. Обычно всех гонит. С Гефестом иногда пьянствует. Дионис, конечно, тоже здесь. Ты услышишь храп из мегарона – это там сатиры, атлеты какие-то, божки… кто их там разберет, может, и смертные. Велит их каждый раз поить и увеселять – то разных, то одних и тех же. Я звала Посейдона.

Остановилась. Когда стихло эхо шагов – стал слышен заливистый храп из мегарона, сотня голосов, не меньше.

Вгляделась в мое лицо – и по глазам нельзя было прочесть, о чем думает.

– Посейдон прислал сказать, что у Владык хватает дел. Когда у него появится время – может, и заедет. Но до него явился ты. Может, хоть ты…

Подумала, махнула рукой, пошла дальше. А, что с Владык взять. В делах с ног до головы, какое им дело до старых учителей. Конечно, и Запирающий Двери явился не как-нибудь – по делу.

– Он не спит, – сказала она, когда мы остановились перед одним из покоев Гелиоса. – Сидит, пьет. Не разбудишь. Иди.

И дернулась рука в старом, памятном жесте – поправить плащ мальчишке-колесничему, сыну Крона, ученику мужа. Вечно перекосит, волосы растреплет…

Еле заметно дернулась – но глаза Владыки зорки.

Хламисы и хитоны она нам штопала собственноручно – мне и Посейдону, когда мы в очередной раз рвали их, падая с колесниц. Старалась плеснуть побольше нектара, мужа укоряла: «Не гоняй мальчишек!» В тот последний раз, когда я забирал свою четверку, подошла, пригладила волосы, сказала: «Заезжай». Я дернул плечом, буркнул, что куда ж, мол, я денусь, стегнул свою – теперь уже свою – квадригу…

Заехал, припозднился малость.

Раньше все равно бы не смог. Меня не приняли бы здесь радостно – я помню, нельзя с тьмой…

В покое было темно.

Нет, не так. Было светло. Золотой, лишенный светильников свет, лился из изукрашенных созвездиями стен. По потолку неслись табуны лошадей, косили рубиновыми глазами. Солнечные зайцы играли в догонялки на золотых столиках, на кубках, на лужах нектара и вина – ждали солнечных лис.

Наверное, это я к своим подземельям привык. Притащил с собой тьму, вот она в глаза и бросается, и кажется – едкий мрак ползет из угла, пятнает золото, грязнит светлые мраморные плиты.

Из угла, где…

– Я радоваться должен? Падать ниц? Звать слуг, собирать аэдов? Великий… брат Зевса. Пожаловал.

Не могу увидеть его лица. Ждал ненавистного света в глаза, а тут – родная тьма кинулась. Голос из угла. Спутанная борода. Кубок с пол-амфоры обвис в сильных мозолистых пальцах – багряная жидкость лениво и мерно падает на пол.

– Я не с царским визитом. По делу.

– Знаю твои дела. Аэдов о них петь тошнит. Проваливай в свое подземелье… брат Посейдона. Судить и карать.

Детали – как тьма. Лезут в глаза ватагой ребятишек через забор. Сползшая хлена. Из-под нее торчит сандалия. Поблекшие губы кривятся – Гиперионид пригубил смертной горечи.

А лицо размывается, ускользает во мрак, пропадает из-за слишком ровного голоса.

Ровного и холодного, как воды Стикса. Если бы солнце было таким – вся земля навеки стала бы мерзлым севером.

– Ты получил моего сына… сын Крона. Для вечных мучений. Тебе еще недостаточно? Получил мою жену. Утопил ее в тумане своих дохлых асфоделей. Твой братец швырнул свою молнию, твой посланец не стал медлить с мечом. И после этого ты еще…

Нельзя, – шепнула, кажется, Ананка. Если ты взбесишься быстрее него – этот разговор закончится совсем не так, как ты планировал, маленький Кронид. Нужно другое.

– После этого стою здесь. Ты забываешь, что у меня нет детей, Гелиос. Мне чужды твои чувства. Меня не подстерегает то же, что тебя.

Хлена свалилась окончательно, пальцы скогтили кубок. Солнце окуталось тучами гнева, будто надавили на нарыв – вот-вот прорвется…

Остается одно – ударить.

Тем, что возьмешь в случае надобности.

Стрела. Одинокая, черная. Я никогда не был лучником, но незримая тетива с натугой отходит назад, острый наконечник матово поблескивает, наводясь в сердце сыну Гипериона.

Пальцы разжимаются, запуская в полет ядовитое варево моего мира.

– Скажи, каково ощущать себя сыноубийцей?

А теперь удержаться. Не призывать родные тени, не хватать двузубец.

Не закрывать глаза от солнца, взошедшего… вскочившего на ноги в нескольких шагах от меня.

Не шипеть сквозь зубы, когда капли сияния падают на кожу, жгут щеки…

Что он там ухватил? Хорошо, если не меч.

А, плетка. Неприятно, но перетерпеть…

Свитые воедино солнечные лучи в неистовстве хлестнули по стенам, разрезали хитон на груди, чистым пламенем ярости прошлись по коже. Звонко щелкнули о пол на излете. Опять взвились, бешено забили крыльями: найти причиняющие боль слова! Растрепать, разодрать, запихать в глотку тому, кто посмел…

Слов было не остановить. Они падали – беспощадно и метко. Копьями. Стрелами. Дротиками.

Густо смазанными ледяной отравой.

– Что, сын Гипериона?! Нельзя с тьмой? Как тесно ты породнился с Атой-обманом в последние годы? Или все-таки – с Летой? В ней ты потопил память о том, кто дал своему сыну нерушимую клятву Стиксом?

– Молчи!

Яростное солнце вспороло щеку, голова дернулась, клацнули зубы. Было отчего-то смешно. Наверное, потому, что я уже должен был лежать, орать и закрываться руками, как в тот, первый день. Потому что: солнце! В бешеном гневе! С плеткой, только плеть растворяется, хлещущие лучи кажутся продолжением пальцев титана…

Но это было легко. Стоять, выплевывая ядовитую шелуху слов. Не мигая, глядя на солнце.

Без щита. Без шлема и доспехов. С непокрытой головой. Не взывая к миру, который сейчас умоляет там, позади: Владыка, призови, я прикрою!

Не чувствуя за льдом недавнего страха ожогов на собственной коже.

– Кто доверил мальчишке колесницу? Поставил неопытного юнца править четверкой, с которой не каждый колесничий управится? Не обкатав как следует? Не дав лошадям привыкнуть?!

– Не смей!

Гиматий вспыхнул, обжигая ноги, – его пришлось затушить, но и только. Раскалялся и трескался мраморный пол, гудели под ударами стены – в них билось солнце. Солнцу хотелось вырваться из золотых стен. Рвануть в небо без колесницы.

Подальше от черной фигуры, которая с размаху лупит колючей истиной по светлым титанским щекам.

– У меня было много работы по твоей милости, Гиперионид. Сказать – сколько тысяч смертных твой сынок отправил ко мне с твоей подачи?! У Атропос ножницы, небось притупились!

Плеть поднялась к потолку. Дрогнула первой осенней паутинкой. Замерла.

Оплавленные созвездия по