Огонь с небес - Роман Смирнов

— Ночью заберём, — сказал Сазонов, перехватив его взгляд.

— Ночью, — согласился Лебедев. — Ночью здесь будут ещё грузовики. С мукой. По дороге за вашей спиной. Теперь дорога дальше от немцев, чем вчера. Два километра вместо полутора. Это ваша работа — ваша и тех, кто на взгорке. Пока вы стоите — грузовики идут. Пока грузовики идут — город ест. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Сазонов. И по тому, как он это сказал, Лебедев понял: понимает.

Первый ночной рейс после расширения коридора вышел из Ленинграда тринадцатого сентября, в десять вечера.

Пётр Алексеевич Комаров водил грузовик шестой год. До войны возил кирпич на стройки, потом мебель, потом, в июле, когда началось, стал возить раненых. Теперь возил муку. Шесть тонн в кузове, мешки по пятьдесят килограммов, уложенные в четыре ряда.

— Фары не включать. Ориентир — белые тряпки на столбах, через каждые сто метров. Дистанция до впереди идущего — пятьдесят метров. Скорость — не больше двадцати. Опасный участок — от километрового столба «четыре» до столба «два». Два километра, простреливаются с юга, но сегодня дорога дальше от немцев. Немцы вешают осветительные ракеты, если увидят — по газам. Если попали в машину — не останавливаться, тянуть до конца участка. Вопросы?

Вопросов не было. Какие вопросы, когда всё и так понятно: два километра в темноте, с мукой в кузове, и если повезёт — доедешь.

Колонна шла в темноте. Пять грузовиков, один за другим, дистанция пятьдесят метров. Пётр Алексеевич шёл третьим. Перед ним — красные точки габаритных огней второго грузовика, еле различимые, замазанные грязью до крошечных щёлок. За ним — четвёртый, пятый. Дорога разбитая, в воронках, грузовик трясло так, что мешки в кузове ёрзали и один уже сполз к борту.

Километровый столб «четыре». Начало опасного участка. Пётр Алексеевич вцепился в руль, нагнулся к лобовому стеклу. Темнота. Тряска. Запах бензина и мокрой земли. Справа, где-то в темноте — немцы. Их не видно, не слышно, но они там, в окопах, у пулемётов, и смотрят в темноту, и ждут.

Осветительная ракета взлетела через минуту. Белая, мертвенная, она повисла в воздухе на парашюте и залила всё вокруг светом, от которого хотелось зажмуриться. Дорога стала видна как днём — воронки, колеи, белые тряпки на столбах, грузовик впереди, грузовик сзади. Всё открыто, всё голое, как на ладони.

Пулемёт ударил с юга. Трассеры пошли над дорогой — красные, тонкие, как нитки, протянутые от горизонта. Первая очередь легла левее, по обочине, взбив фонтанчики земли. Вторая — ближе, но не по дороге, а между дорогой и обочиной. Дальше, чем вчера, — Пётр Алексеевич этого не знал, но знал комендант, который утром сказал: «Дорогу отодвинули, теперь полегче будет».

Полегче. Третья очередь ушла за грузовик, в поле. Пулемётчик бил на звук, по памяти — дистанция была на пределе, и трассеры рассеивались, и огонь был не прицельным, а заградительным.

— По газам! — крикнул сам себе Пётр Алексеевич, хотя кричать было некому, он ехал один. Нога вдавила педаль, грузовик взревел, прыгнул вперёд, мешки в кузове заколотились друг о друга.

Второй грузовик, тот, что шёл перед ним, рванул тоже. Очередь ударила по нему — Пётр Алексеевич видел, как трассеры вошли в кузов, прошили мешки, и мука посыпалась из пробоин, белая, как снег, видная даже в мертвенном свете ракеты. Грузовик не остановился. Шофёр гнал, раненый или нет, гнал, потому что инструктаж был ясен: не останавливаться.

Ракета погасла. Темнота вернулась. Вторая ракета не взлетела — то ли кончились, то ли наблюдатель потерял колонну. Пулемёт бил ещё, длинными, но трассеры уходили левее, в пустоту, и Пётр Алексеевич понял: не видят. Стреляют наугад.

Километровый столб «два». Конец опасного участка. Пулемёт замолк. Пётр Алексеевич сбросил газ, и руки его на руле тряслись так, что он не мог их разжать — пальцы свело, как у того машиниста, который вёл эшелон через Тосно. Разные люди, одинаковые пальцы.

Пять грузовиков из пяти дошли до конца коридора. Тридцать тонн муки. Один грузовик — дырявый, мешки простреляны, мука сыплется, но шофёр жив и грузовик на ходу.

Пять из пяти. Вчера было четыре из пяти, и один шофёр сгорел в кабине. Сегодня — пять из пяти. Лебедев утром скажет: потому что дорогу отодвинули.

Утром Лебедев читал сводку за сутки.

198-я дивизия: тяжёлые потери за 12–13 сентября. Сводный батальон моряков: каждый четвёртый убит или ранен из тех, кто штурмовал Марьино. Марьино и взгорок удержаны. Коридор — четыре с половиной километра. Дорога работает.

Противник потерял четыре бронетранспортёра, один танк на мине, до двухсот человек пехоты. Отведён на исходные позиции. Активных действий на участке правого фланга не предпринимал.

Лебедев отложил сводку. Посмотрел на карту. Четыре с половиной километра. Шире, чем было до вчерашнего немецкого удара. Он знал арифметику: людей меньше, чем нужно, и каждый день кто-то гибнет, и пополнение приходит медленнее, чем убывает. Арифметика не в его пользу. Она никогда не была в его пользу с первого дня, когда дивизия встала на этот рубеж.

Но рубеж не просто стоял. Рубеж расширился. Вчера немцы ударили и сузили коридор вдвое, а к утру коридор стал шире, чем до удара. Немцы вложили танки, пехоту, боеприпасы — и получили обратно меньше, чем вложили. Это не победа. Но это и не «на зубах». Это — работа. Тяжёлая, кровавая, ежедневная работа, которая даёт результат.

И грузовики шли. И где-то в Ленинграде, в пекарне, мука из его грузовиков превращалась в хлеб, и женщина с карточкой получала четыреста граммов, чёрных, сырых, тяжёлых, и несла домой, и делила на троих: себе, дочке, свекрови. Четыреста граммов — это не сытость, но это жизнь. Мало, но достаточно, чтобы не умереть. Чтобы дождаться.

Чего дождаться — Лебедев не знал. Деблокады? Прорыва? Весны? Он не загадывал дальше следующей ночи, потому что следующая ночь — это следующий рейс грузовиков, и если грузовики пройдут — значит, ещё один день.

Позвонил Сазонову.

— Как люди?

— Держатся, товарищ майор. Окопы в Марьино углубили, второй блиндаж достроили. На взгорке — третий пулемёт установили, из трофейных, немецкий, лента другая, но работает. Потери за утро — два раненых.

— Ночью был рейс. Пять грузовиков. Все пять дошли.

Сазонов помолчал. Потом сказал:

— Все пять — это хорошо.

— Это ваша работа. Вы и взгорок. Канонерки ночью обработали немецкие позиции южнее вас — те, откуда стреляли по дороге. Будут обрабатывать каждую ночь.