Огонь с небес - Роман Смирнов

на рейде. Десятиминутный огневой налёт по деревне перед атакой. Когда огонь перенесут вглубь — пойдёте. Между последним снарядом и вашим броском — не больше минуты. За эту минуту немцы должны лежать оглушённые. Через полторы — поднимутся. Значит, за полторы минуты вы должны быть в деревне. После Марьино — двадцать минут на перегруппировку, канонерки обработают взгорок, и вторая группа идёт туда.

— Людей разделите на три, — продолжил Лебедев. — Штурмовая группа на Марьино — двести человек, те, кто покрепче. Вторая штурмовая на взгорок — сто. Остальные — с лопатами. Как только взяли — копать. Окопы, ячейки, пулемётные гнёзда. И в Марьино, и на взгорке. До рассвета у вас три часа. За три часа нужно зарыться так, чтобы утренний обстрел не выковырял.

— Мои люди копать умеют, — сказал Сазонов. — На корабле кто не работает руками, тот не живёт.

— Хорошо. И вот что ещё, капитан-лейтенант. Ваши люди не были в траншейном бою. Не знают, как это. Я дам вам десять человек из моего батальона, тех, кто воюет с первого дня. Распределите по группам. Они не командуют, но показывают: как двигаться, где прятаться, когда стрелять, когда не стрелять. Ваши пусть смотрят на них и делают то же самое. Через сутки разницы не будет.

Сазонов кивнул. Не поблагодарил, не заверил. Кивнул и пошёл к своим. Лебедев смотрел ему в спину и думал: или получится, или через три часа эти люди будут лежать на поле. Третьего варианта не было.

Канонерки открыли огонь в четыре сорок. Темнота взорвалась вспышками — с озера, с рейда, и снаряды ложились на деревню, на подвалы, на окопы, в которых сидела немецкая пехота. Десять минут. Лебедев считал залпы, стоя на КП, и каждый залп ощущал подошвами — земля вздрагивала, как живая.

В четыре пятьдесят канонерки перенесли огонь вглубь. Снаряды уходили дальше, за деревню, по дороге, по опушке леса, откуда немцы могли подвести подкрепления.

— Сазонов. Вперёд.

Моряки пошли.

Лебедев смотрел в стереотрубу, но видел мало — темнота, дым от разрывов, мелькание фигур на фоне догорающих остатков деревни. Слышал: крик, не «ура» и не «полундра», а просто крик, сотни глоток, бегущих через поле в темноте. Потом стрельба — сначала редкая, с немецкой стороны, оглушённые приходили в себя и хватались за оружие. Потом гуще, с обеих сторон. Потом взрывы гранат, глухие, в подвалах.

Через четырнадцать минут Сазонов вышел на связь. Голос запыхавшийся, но ровный.

— Марьино взято. Противник отошёл. В подвалах шестеро пленных, остальные бежали на юг. Закрепляемся.

— Потери?

Пауза. Сазонов считал.

— Тридцать один убитый. Сорок четыре раненых. Из штурмовой группы.

Каждый третий. За четырнадцать минут. Лебедев закрыл глаза на секунду. Открыл.

— Копайте. Вторая группа — готовность через пятнадцать минут. Канонерки обработают взгорок в пять десять. После огня — вперёд, без паузы.

— Понял. Люди готовы.

В пять десять канонерки перенесли огонь на взгорок. Пять минут беглого — короче, чем по Марьино, но взгорок был пустым, и задача была не уничтожить оборону, а поднять пыль и дым, чтобы моряки подобрались незамеченными. Сто человек пошли через Марьино, мимо подвалов, мимо свежих воронок, и дальше — по полю, вверх, к трём домам на взгорке. Сопротивления не было. Немцы сюда не дошли — не успели.

Моряки заняли взгорок в пять двадцать два. Лебедев принял доклад и впервые за сутки выдохнул.

— Копайте, — сказал он. — До рассвета два часа. Копайте так, будто от этого зависит жизнь. Потому что зависит.

Моряки копали. И в Марьино, и на взгорке. Врезались в землю так, как на корабле драят палубу — систематично, без суеты, метр за метром. Раненые, которые могли держать лопату, тоже копали, потому что на корабле раненый, который может работать, работает. К рассвету на месте деревни была траншея в полный рост, четыре пулемётных гнезда, два блиндажа в один накат — брёвна нашлись, от разбитого сарая. На взгорке — окопы полного профиля и два пулемётных гнезда, из которых простреливалось поле на юг.

Лебедев стоял у карты и измерял. Коридор. От позиций второго батальона до Ладоги — через Марьино — через взгорок. Четыре с половиной километра. Было четыре до вчерашнего боя. Стало два с половиной, когда немцы взяли Марьино. Теперь — четыре с половиной. Больше, чем было.

И дорога теперь шла не в полутора километрах от немецких позиций, а в двух с лишним. Два километра — это уже не зона пулемётного огня. Это дальность, на которой трассеры рассеиваются и пулемётчик стреляет вслепую, по звуку, по памяти. Потери грузовиков упадут. Не до нуля — до нуля на этой войне ничего не падает. Но упадут.

Утром немцы обстреляли Марьино. Полчаса, 105-миллиметровые. Траншея выдержала. Один блиндаж обвалился — один накат, мало, — но люди успели выскочить. Потом пришла пехота, рота, без танков, без бронетранспортёров. Проба. Моряки встретили её огнём из траншеи, пулемёты работали по пристрелянным рубежам, которые за ночь обозначили колышками — десять бойцов Лебедева научили, как это делается. Немцы залегли, поднялись, снова залегли. Потом отошли.

По взгорку немцы не стреляли. Может, не знали, что он занят. Может, не хватало снарядов на два участка одновременно. Лебедеву было всё равно — главное, что взгорок стоял.

Лебедев приехал в Марьино к полудню. Прошёл по траншее. Моряки сидели на дне, привалившись к стенкам. Лица в земле, бушлаты в глине, руки ободраны. Они уже не выглядели моряками. Они выглядели пехотой — той, настоящей, которая живёт в земле и из земли воюет.

Сазонов стоял у пулемётного гнезда, смотрел на юг, на поле, по которому его люди бежали ночью.

— Потери за утро? — спросил Лебедев.

— Девять убитых, семнадцать раненых. От обстрела в основном. При отражении атаки — двое.

— Взгорок?

— Ни одного. Тихо. Окопались, пулемёты установили. Обзор оттуда — на три километра на юг. Если немцы пойдут — увидим заранее.

— Пулемётчики целы?

— Целы. Ваши люди показали, как менять позицию после каждых двух-трёх лент. Немцы бьют по вспышкам, но вспышки уже в другом месте.

— Учатся быстро.

— На корабле учишься быстро или тонешь, — сказал Сазонов. — Здесь то же самое. Только вместо воды — земля.

Лебедев кивнул. Постоял рядом, посмотрел на поле. Четыреста метров пустоты, на которых лежали тела — те, которых не успели вынести. Свои и чужие, вперемешку, и дождь, начавшийся с утра, мочил их