Огонь с небес - Роман Смирнов

Рудель стоял на краю лётного поля и смотрел на воронки, на горящие машины, на людей, которые тушили, оттаскивали, кричали. Три «Штуки» — из тех двадцати семи, что вернулись вчера. Теперь двадцать четыре. Минус три от бомбёжки аэродрома, которой не было ни разу за весь месяц. Русские не просто перехватывали — русские наносили ответный удар. Новое. Опасное. Рудель стоял и думал о том, что война в воздухе над Ленинградом идёт не так, как планировали.

Жуков узнал о результатах налёта на Сиверскую в полдень. Три уничтоженных пикировщика, два повреждённых, бензозаправщик. Мелочь по масштабам войны. Но не по масштабам Ленинграда, где каждый «лаптёжник» на одну сторону весов, а каждый ствол «Марата» — на другую.

Он открыл блокнот и дописал: «Потери Л/в за налёт на Кронштадт: 18 машин. Потери Л/в за наш налёт на Сиверскую: 3+2. Итого за 2 дня: минус 23 машины у противника. Повторный налёт на Кронштадт — не ранее чем через 10–14 дней. Ремонт 2-й башни — 10 дней. Успеваем.»

Успеваем. Слово, которое Жуков не любил, потому что оно подразумевало гонку. Но гонку он вёл — и пока вёл с опережением. «Марат» починят раньше, чем немцы соберут силы для нового налёта. И когда соберут — перехватчики снова будут в воздухе за двадцать минут до подлёта, и зенитки будут стрелять точнее, и лётчики вроде Северова, которые два месяца учились бить «Штуки», будут бить их ещё лучше.

Положил блокнот в карман. Встал. Пошёл к телефону — нужно было звонить командирам участков, проверять, как отбит утренний штурм, считать потери, двигать фишки. Война не ждала, пока он думал.

Глава 33

Берег

Капитан-лейтенант Фёдор Ильич Зубков командовал баржей Т-44 четвёртый год и за эти четыре года выучил о Ладоге одну простую вещь: озеро не прощает.

Ладога не море, но и не пруд. Волна короткая, злая, не океанская, которая поднимает и опускает, а рваная, бьющая в борт, как кулак. Речная баржа, плоскодонная, рассчитанная на тихую воду каналов и рек, в такой волне — как бумажный кораблик в луже, по которой топают сапогом.

Т-44 была именно такой баржей. Тридцать метров длины, восемь ширины. Борт деревянный, обшитый железом, которое ржавело с первого дня и к четвёртому году превратилось в кружево. Мотор дизель, капризный, как старый кот: то работает, то нет, и предсказать невозможно.

Двадцатого сентября Зубков принял на борт двести тонн, муку и консервы, полная загрузка. Баржа просела до ватерлинии, борт над водой сорок сантиметров. В хорошую погоду достаточно. В плохую вопрос.

Погода была плохая. С утра дул юго-западный, порывами до четырёх баллов. Для моря ничего, прогулочный ветер. Для Ладоги вариант рабочий. Волна полтора метра, с гребешками. Зубков посмотрел на озеро с причала в Осиновце и подумал то, что думал каждый раз: не хочу. И, как каждый раз, пошёл на борт.

Осиновец за последние три недели изменился так, что Зубков не узнавал места, в которые заходил до войны. Тогда здесь был деревянный причал для рыбацких лодок, два сарая и контора с табличкой «Ленинградское речное пароходство, пристань Осиновец». Теперь одиннадцать причалов, сколоченных из свежих брёвен, уходящих в воду на тридцать-сорок метров. Склады, землянки, зенитные батареи. Грузовики, подвозящие муку и консервы. Очереди людей, ожидающих погрузки на баржи, — тех, кого эвакуировали уже не поездами, а водой.

Зубков видел, как порт рос — неделю за неделей, причал за причалом. В первую неделю три причала, беспорядок, грузчики не знали, куда нести. Во вторую — пять причалов, склады, графики. В третью — десять, зенитки, прожектора. Порт учился, как учится живой организм: быстрее грузить, точнее стрелять, лучше прятать баржи от бомбёжки. Каждый день — что-то новое. Не агония. Строительство.

Баржа вышла из Осиновца в четырнадцать ноль-ноль. Курс — на Кобону, восточный берег, сорок километров по воде. В мирное время — четыре часа хода. Сейчас — столько же, если повезёт. Если не повезёт — дольше. Или никогда.

Конвой: три баржи, две с грузом, одна с людьми. Сопровождение — катер МО, маленький, с пулемётами и орудием. Против немецкого бомбардировщика — что мышь против кошки. Но катер был, и его пулемёты смотрели в небо.

Зубков стоял в рубке. Рубка — громкое слово для фанерной будки, в которой помещались штурвал, компас и человек, если человек не слишком широк в плечах. Зубков был широк, и бока его упирались в стенки, и он чувствовал каждый удар волны телом.

Моторист Ваня Пряхин сидел внизу, у дизеля, и слушал мотор. Пряхин был из Новой Ладоги, потомственный речник, и мотор он слушал так, как музыкант слушает инструмент: по тону, по ритму, по вибрации. Когда дизель работал ровно, Пряхин молчал. Когда начинал чихать — высовывался из люка: «Фёдор Ильич, левый цилиндр шалит». Или, один раз, когда дизель встал посреди озера в августе: «Фёдор Ильич, приехали», — и четыре часа лежал в моторном отсеке по пояс, перебирая топливный насос голыми руками, и починил, и баржа дошла, и Зубков тогда подумал: вот человек, ради которого стоит выжить в этой войне.

Первый час прошёл спокойно. Волна била в левый борт, баржа кренилась, мешки в трюме поскрипывали, но не смещались — уложены были плотно. Зубков вёл по компасу и смотрел на небо. Облачность низкая. Немецким бомбардировщикам трудно работать под облаками — заходить на пикирование нужно с высоты, а высоты нет. Но штурмовики могут пройти и под облаками.

На втором часе ветер усилился.

Зубков почувствовал это раньше, чем увидел: баржу качнуло сильнее, нос зарылся в волну, и брызги перелетели через палубу и ударили в стекло рубки. Посмотрел на ветромер. Юго-западный, пять баллов. Волна два метра. Борт над водой — сорок сантиметров. Два метра волны и сорок сантиметров борта — арифметика, от которой любой учебник по мореходству пришёл бы в ужас. Зубков учебников не читал. Он знал проще: если волна перехлёстывает через борт, трюм заливает, мука промокает, баржа тяжелеет и садится глубже, и это замкнутый круг, который заканчивается на дне.

— Пряхин! Обороты!

— Полные, Фёдор Ильич. Двести десять.

— Давай двести тридцать. Нужно пройти быстрее, пока не раздуло.

— Двести тридцать — он греется, Фёдор Ильич.

— Пусть греется. Мы тоже.

Мотор взвыл выше, баржа пошла быстрее, нос начал резать волну, а не подниматься на неё. Но корпус трясло сильнее, и где-то