Я – Товарищ Сталин 13 - Андрей Цуцаев

холодной водой, надел курту и вышел в кабинет. На столе лежал конверт — знакомый, плотный, желтоватый, без марки и без адреса. Только имя, написанное крупными, почти детскими буквами.

Абдур Рахим взял его, провёл пальцем по краю, разорвал. Внутри был один листок, сложенный пополам.

«Дядюшка, мука ещё не пришла. Ждём не раньше двадцатого числа. Много мешков, но путь долгий и неспокойный. Когда будет готово — получишь отдельный сигнал. Пока ничего не начинай. Сиди тихо. Твой племянник».

Он прочитал один раз. Потом второй. Сложил листок, разорвал на полоски, полоски — на мелкие клочки. Подошёл к медной жаровне в углу, где уже тлели угли с ночи, высыпал бумагу.

Рам Лал вошёл без стука. В руках у него был поднос с чаем и лепёшкой.

— Сегодня уйду после обеда, — сказал Абдур Рахим, не оборачиваясь. — Если будут спрашивать — скажи, что поехал смотреть партию сухофруктов в Кисса-Хвани. Вернусь к вечеру.

Слуга поставил поднос на стол, кивнул и вышел так же тихо, как вошёл.

Абдур Рахим переоделся в самую неприметную одежду: серый шерстяной жилет поверх белой курты, широкие шаровары, старые сандалии с потёртыми ремешками. В карман положил только кожаный кошель с мелочью и складной нож.

Он вышел через чёрный ход, прошёл два квартала пешком до места, где всегда стояли тонги. Кучер — пуштун с седой бородой, которого Абдур Рахим знал много лет, — кивнул, едва услышав направление:

— Андар-Шехр. К чайхане с зелёной вывеской.

Тонга тронулась. Они ехали медленно: туман ещё не рассеялся, лошади ступали осторожно. Проехали мимо мечети Махабат Хан — там уже собирались люди на утреннюю молитву. Потом свернули в узкие проезды, где торговцы только раскладывали товары: специи в плетёных корзинах, медные кувшины, стопки ярких тканей.

В Андар-Шехр прибыли ближе к десяти часам. Туман к тому времени почти исчез. Абдур Рахим расплатился, добавил три анны, отпустил кучера.

Лавка старого Мухаммада стояла в третьем ряду от главной улицы — это было узкое помещение с деревянной вывеской «Ткани и готовое платье». Рядом была чайхана с зелёной вывеской, откуда тянуло запахом кардамона и горячего молока. Абдур Рахим вошёл в лавку. Внутри было полутемно, свет падал только через маленькое зарешечённое окно и открытую дверь. За прилавком стоял Мухаммад — сухой старик в белой чалме и толстых очках. Он поднял голову, узнал посетителя, кивнул в сторону задней комнаты.

— Проходи, сахиб. Тебя уже ждут.

Абдур Рахим прошёл за занавеску. В маленькой комнате без окон горела керосиновая лампа. За низким столиком сидел человек лет сорока — худощавый, с аккуратно подстриженной бородой. На нём была простая серая курта, но ткань слишком чистая для этого места. Человек встал.

— Салам алейкум, Абдур Рахим-сахиб.

— Ва алейкум ассалам.

Они пожали руки. Хозяин указал на подушку напротив.

— Садись. Меня зовут Икбал Хан. Приехал из Лахора, веду здесь дела.

Абдур Рахим сел. Мухаммад принёс два стакана чая, поставил и вышел, плотно задёрнув занавеску.

Икбал Хан заговорил без предисловий.

— Мука ещё не пришла. Ждём не раньше двадцатого числа. Может, двадцать первого или двадцать второго. Мешков будет много — больше, чем в прошлый раз. Почти втрое. Но путь длинный. Часть через Карачи, часть через Кветту, мелкими партиями. Всё должно пройти через Пешавар — здесь главный узел.

Абдур Рахим молчал, слушал.

— Твоя задача — принять и распределить по точкам в городе. Временное хранение, проверка упаковки, передача дальше. Дальше уже проследят другие люди — до Шабкадара, потом в горы. Тебе не придётся выходить за городскую черту.

— Сколько партий? — спросил Абдур Рахим.

— Четыре. Первая — ближе к двадцатому. Потом вторая через пять-шесть дней. Третья и четвёртая — к концу месяца. Каждая по восемь-десять тысяч. Всё мелкими купюрами, без последовательных номеров.

Абдур Рахим кивнул.

— Кто ещё знает в Пешаваре?

— Только трое, кроме нас с тобой. Один держит склад под видом торговца зерном в Кисса-Хвани. Второй возит грузы на своей арбе. Третий следит за патрулями на выездах. Они не знают друг друга.

— Полиция?

Икбал Хан чуть наклонился вперёд.

— Сейчас они заняты. В марте приезжает комиссия из Дели — проверяют, как идут реформы после выборов. Все силы в центре, на сопровождении важных гостей. Окраины и старые базары им пока неинтересны. Но ближе к двадцатому могут усилить посты — говорят, ждут кого-то из Симлы. Поэтому действовать только ночью. И только по знакомым путям.

Абдур Рахим допил чай.

— Где хранить?

— Две точки твои. Кладовая за мечетью в твоём квартале. И сарай у родственника на Форт-роуд. Третье место предоставит другой человек — за рекой, в старом квартале. Ты её увидишь только в день приёма.

— Люди?

— Четверо. Надёжных. Платим по триста рупий каждому за месяц. Если хочешь — бери пятого.

Они говорили ещё минут сорок. Икбал достал сложенный лист бумаги — план улиц с пометками. Показал маршруты, точки приёма, запасные пути. Даты стояли приблизительные: «20–25 марта».

Перед уходом Икбал сказал:

— Пока все тихо. Но в любой день всё может измениться. Когда мне придёт сигнал — ты получишь записку за день-два до всех событий. Не начинай ничего без неё.

Абдур Рахим кивнул.

— Понял.

Он вышел через заднюю дверь в узкий проулок. Подождал пять минут, потом прошёл через лавку. Старый Мухаммад даже не поднял глаз.

На улице Абдур Рахим купил стакан чая в зелёной чайхане, выпил стоя. Потом медленно пошёл к центру. В голове уже выстраивался порядок: кого позвать, где ждать, как уходить, если вдруг запахнет проблемой.

К вечеру он вернулся домой. Рам Лал открыл дверь, молча посторонился.

Абдур Рахим прошёл в кабинет, сел за стол. Достал блокнот. Открыл на нужной странице. Под предыдущей записью аккуратно добавил:

«1.03. И. Х. — мука не раньше 20.03. Четыре партии. Три точки в городе. Люди — 4+1. Ждать сигнала. Ночь.»

Закрыл блокнот. Убрал в ящик.

Потом долго сидел неподвижно, глядя на пустую чернильницу. Март только начинался. До двадцатого оставалось почти три недели. Время, которое можно было использовать с пользой — проверить пути, поговорить с людьми, подготовить места.

Он встал, зажёг лампу. Посмотрел на календарь на стене. Каждый день пока был без пометок. Скоро на нём появятся крестики.

* * *

1 марта 1938 года. Москва. Кремль. Поздний вечер.

Сергей сидел за столом, освещённым единственной настольной лампой. Свет падал на разбросанные листы бумаги, карты и