Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

— Не самый лучший, но и неплохой, — осторожно сказал толстый. — Где же такой берете, станичник?

— А то вы не знаете! — Стрижак засмеялся и выплюнул соломину. — Доктор у нас варит. Для лазарету. А я беру… для своих целей. У меня полномочия большие.

— А не хватится?

— А откуда ему знать, куда спирт ушел? Я взял, а дальше уже мое дело. Еще докторам не хватало подчиняться, хаха!

— Доктор-то что за человек? — спросил толстый как бы между делом.

— Доктор-то? — Стрижак поскреб бороду. — Доктор хороший, врать не стану. Режет и шьет знатно, солдатики на него молятся. А только чудной. Петербургский, что с него взять. Ходит гоголем, нос кверху, мы ему тут все грязь окопная. Мнит из себя. Чужой он, вот что я тебе скажу. Не наш. Я за него, ежели что, вступаться не стану. Наедет какая комиссия его спирт считать или еще чего, пусть сам выкручивается. Я ему в этом деле не помощник, и помощи своей не предложу, пусть хоть в ногах валяется.

Двое переглянулись. Ради этого они, похоже, и спрашивали. Казак себе на уме, доктора не любит, случись что, виноват доктор. Это хорошо.

— Сколько за все?

Стрижак назвал цену. Толстый покрутил головой.

— Побойся бога, станичник. За такие деньги я в Харбине…

— Вот и езжай в Харбин, — согласился Стрижак. — Только тамошний тебе сивухой в нос шибанет, а мой хоть архиерею подавай. Огонек-то видал? Синий! Ни одной желтой слезинки. Такого во всей Маньчжурии нет и не будет. Добавь, не скупись, товар того стоит.

Торговались долго и со вкусом. Стрижак спорил за каждый рубль, божился, ссылался на риск, на дорогу, на строгое начальство, скидывал по чуть-чуть и, судя по всему, получал от происходящего настоящее удовольствие. Он явно вошел во вкус.

Наконец-то сошлись. Толстый отсчитал серебро. Стрижак спрятал мешок за пазуху.

— А помногу возить сможешь? — спросил толстый, пряча пустой кошель. — Скажем, вдвое против нынешнего. И постоянно.

— Смогу. — Стрижак почесал бороду. — Доктор варит без продыху, у него этой браги, как у дурака махорки. Только говорю: товар такой, что залеживаться не станет, желающие найдутся и без вас.

— Не нужны желающие, — без выражения повторил толстый. — Мы все заберем. А на этих китайцев еще жандармы придут. Они тихо делать не умеют. У них все просто.

— И вот что еще скажу, — подобрел Стрижак. — Будете брать помногу и без канители, скину цену. Мне лишний раз мотаться радости мало. Деньги на земле не валяются, а спирт не вечный. Пока он есть, его продавать надо, а то война кончится, и куда я с ним.

— Война кончится, спирт останется, — усмехнулся плотный.

— Э, нет. Кончится война, кончится и доктор. Уедет в свой Петербург, диссертации писать. — Стрижак вдруг захохотал и хлопнул себя по колену. — Нет, ну умора же! Наш гаолян в Харбине под французский коньяк пойдет! Будут господа офицеры цедить да причмокивать: ах, какой букет, какой тонкий вкус, эдакое только во Франции умеют! А оно вот, из этой канавы! Хахаха!

Толстый сдержанно улыбнулся. Семен Ильич не улыбнулся вовсе.

Бочки перевалили на подводу. Казаки работали молча, только сопели, и рожи у них были именно бандитские. Подвода тронулась и уползла в темноту, верховые за ней. Семен Ильич уехал последним.

Стрижак посидел еще, послушал ночь. Никого. Он тронул лошадей.

Обратно пустая телега катилась легко. Стрижак ехал и посмеивался в бороду, сам с собой.

— Нет, это даже веселее, чем за головой японца плавать, — сказал он вслух. — Сиди себе, ври да деньги считай.

На позициях его ждали. У коновязи стояли Лихарев и доктор, оба так и не ложились. Стрижак спрыгнул и вытянулся с показной лихостью.

— Все чин чином, ваше высокоблагородие. Взяли все четыре бочки, сторговались, обещали еще приехать. Меня, кажись, зауважали. — Он полез за пазуху и вытащил мешочек с серебром. — Вот. Выручка.

Он подержал мешок на ладони, взвесил и посмотрел на него с насмешливой грустью.

— А может, нам чуть-чуть себе оставить?

* * *

Глава 18

* * *

Подвода со спиртом ушла от места торга. Четыре бочки лежали под рогожей, увязанные веревкой, верховые шли по сторонам и сзади. Семен Ильич ехал последним, подняв воротник, и ни с кем не разговаривал.

Луна светила вполсилы, но дорогу было видно.

…У поворота на старую гать, в кромке гаоляна, сидели двое. Сидели с вечера, в китайских ватниках, почти под цвет сухих стеблей. Третий был с лошадьми далеко позади, в ложбине.

Вот они.

Наконец-то. Да, именно те, кого ждали.

Старший, вахмистр, неслышно пошевелил в темноте губами, будто считал. Подвода. Что-то под рогожей. Он дождался, пока стук колес не растаял в темноте, и толкнул соседа локтем.

— Пошел.

Сосед добежал до ложбины, и через минуту от гати ушел одиночный всадник. Без дороги, целиной, по мерзлой стерне. Вахмистр пока остался на месте. Приказ у него был простой: смотреть. Почти не существовать. Он и не существовал, честно отрабатывая свое жалованье.

…К рассвету обоз втянулся в китайскую деревню при тракте и встал во дворе за глухими глинобитными стенами. Ворота закрылись. Весь день двор простоял молча. Один раз работник вынес помои, постоял у ворот, поглядел на пустую улицу и ушел обратно. Все.

А напротив, в харчевне через улицу, ел лапшу проезжий барышник. Ел долго, со вкусом, потом дремал у стены, лениво торговался с хозяином, и все не уезжал, и никуда не спешил. Барышник этот получал жалованье по ведомости жандармского управления, но об этом в харчевне никто не знал.

Стемнело, и ворота открылись. Обоз вышел на тракт и повернул на север, к железной дороге. Шли всю ночь, бодро, без остановок, лошадей не жалели. За обозом, отставая на несколько верст, ехали двое верховых. Еще двое ждали впереди, на пересечении дорог, куда обоз только собирался прийти. Ракитин расставил своих людей по всему маршруту заранее, как расставляют верши по реке. Рыба плыла сама, и подгонять ее не требовалось.

К станции Хайчен подошли в глухой час, когда спят даже маневровые паровозы. Обоз обогнул пакгаузы стороной, по грузовому проезду, и втянулся в дальний тупик. Там, за штабелями шпал, стояли под