Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

ко мне в аспирантуру проситься. Я к своим хорошо и внимательно отношусь. И даже сам помогаю диссертации писать. Мне же еще профессора получать надо, так что я стараюсь. А вот Лысоткин…

И Михайленко стал в красках живописать, какой же гад и мерзавец этот Лысоткин. Я незаметно включил диктофон, положив телефон экраном вниз возле себя, и теперь с интересом слушал. Телефон этот, кстати, был вторым, я специально его приобрел. Он и писал сейчас наш разговор.

Когда Михайленко чуть-чуть иссяк, я сказал:

— А вы знаете, Роман Александрович, а ведь он про вас еще хуже говорит.

— Да ты что? — заинтересованно прищурился Михайленко. — Ну, в принципе, то, что он ко мне относится не столь миролюбиво и доброжелательно, как делает вид, — это я и так знаю. И что же он обо мне за спиной говорит?

— Он много всего говорил, — стал пересказывать подробности я, — что вы звезд с неба не хватаете, что невзрачный ученый с уровнем ниже плинтуса и что он вас ни в какие исследования принимать не будет. Ну и остальное в том же роде.

Глаза у Михайленко полезли на лоб.

— Не может этого быть. — Он зло посмотрел на меня. — Ты уже явно перегибаешь палку.

— Спорим, — сказал я и вытащил свой основной телефон, после чего включил запись, которую сделал вчера в кабинете Лысоткина.

Михайленко слушал и все больше и больше багровел, а затем не выдержал и жахнул рукой по столу так, что тяжеленные пивные бокалы аж подпрыгнули, зазвенев и расплескав мутные лужицы пива по деревянной столешнице.

— Слушай, скинь мне эту запись! — рявкнул он, изо всех сил сдерживая себя.

— Пока не могу, — сказал я.

— Почему это?

— Сами посудите: с этой записью вы прямо сейчас побежите к Лысоткину разбираться.

— Ну да, — признал он.

— А мне это невыгодно, потому что нужно сперва дожить до ученого совета, чтобы меня утвердили, как аспиранта Лысоткина. А потом уже, когда приказ будет, я спокойно вам отдам все эти записи. Не вопрос.

— Так мне сейчас надо! — прорычал Михайленко, но, видя, что я не ведусь, презрительно сказал: — Ты что, думаешь, что на ученом совете тебя действительно перекинут к Лысоткину? Да дважды тогда дурак, ведь ты ему уже все данные отдал.

— Не все, — сказал я. — Я еще архив обещал отдать, остатки.

— Ну вот отдашь эти остатки архива, и на этом все, пипец котенку будет.

— Почему это? — спросил я.

— Да потому что Лысоткин тебя и не собирался к себе забирать. Вместо этого на место Ротоноса пойдет Кабанович. Вот он Лысоткину какой-то там родич, и поэтому именно он будет пожинать все плоды, которые ты, дурачок, принес ему в желторотом клювике.

Михайленко настолько расстроился, что схватил бокал, который принес официант, и присосался к нему. Допив, он сыто рыгнул и покосился на нетронутый бокал, который принесли мне. Свое пиво я выпил только на четверть, поэтому Михайленко показал пальцем на новый и спросил:

— Будешь?

— Чуть позже, — сказал я.

— А чего ты так медленно пьешь?

— Да горло болит, пиво же холодное. Я всегда поначалу пью медленно, а потом догоняю и даже перегоняю.

— А, ну это правильно, — кивнул Михайленко, в задумчивости взял второй бокал и опять начал дуть пиво.

Я сидел и ждал, пока он окончательно опьянеет, но Михайленко был здоровый бугай, и, чтобы довести его до кондиции, требовалось, наверное, поить его не бокалами, а целыми бочками. Вспомнив, как раскручивал нотариуса Лещенко, я начал прикидывать, как бы попросить чего покрепче, чтобы напоить и расспросить Михайленко.

Но не понадобилось. Прикончив еще один бокал, Михайленко наконец осоловел достаточно.

Я уже вознамерился задать ему вопрос про операцию с аневризмой у академика Епиходова, то бишь у меня, как вдруг прямо надо мной раздался знакомый голос:

— А! Вот вы где!

Я поднял голову и обнаружил лучезарно улыбающуюся… Лизу Перепечкину.

Глава 20

Выглядела Лиза Перепечкина, мягко говоря, слегка странновато, и это я еще слишком снисходительно и толерантно выразился.

Сейчас она напоминала Жанну Агузарову в ее самые крышесносные молодые годы: легкомысленная ярко-оранжевая футболка с криво пришитым красным бантом по вороту, темно-лиловые вельветовые штаны, щедро усыпанные стразами, и изумрудно-зеленый жилет. От такого пестро-лубочного великолепия аж зарябило в глазах. Но, очевидно, Лиза чувствовала себя в этом наряде вполне нормально. Прическа у нее была, как обычно, в стиле «я упала с самосвала, тормозила головой».

— А что вы здесь делаете? — радостно улыбаясь от уха до уха, спросила она.

— Ну, как видишь, отдыхаем, — не дав упасть от удивления челюсти, ответил я и кивнул на пивные бокалы. — Культурно проводим время с коллегами. А вот ты что здесь делаешь?

— Так ты же тогда сказал: пошли выпьем пива. Вот я и решила пойти, — как между прочим сообщила Лиза и, нимало не церемонясь, тотчас же уселась за стол рядом со мной и цепко схватила мой бокал с пивом.

Я аж глазами захлопал от такой непосредственности:

— А как ты узнала, в каком я баре и когда пойду?

— Да все просто. Шла за тобой и увидела, — пожала плечами Лиза и сделала здоровенный глоток.

— Офонареть! — ошеломленно пробормотал Михайленко, во все глаза рассматривая это чудо в перьях.

Я впервые за все время, что знал его в новой жизни, был с ним абсолютно солидарен. А Лиза, не обращая никакого внимания на повисшее за столом недоуменное молчание, продолжала оживленно болтать о всякой ерунде, не забывая время от времени прикладываться к моему пиву.

— А я такая зашла сюда сначала, походила, посмотрела. Цены тут, конечно, кусаются. Я не знаю, зачем вы сюда пошли. Там у нас возле общаги рядом тоже есть бар пивной, кстати, и там все дешево. Правда, конечно, нет таких суперских гренок, как вот эти… — Она схватила гренку, щедро зачерпнув чесночного соуса, и сунула ее себе практически полностью в рот. Затем, пытаясь пережевывать, продолжала болтать: — Фо фо фо фо…

— Что? — не понял я.

Могучим усилием Лиза проглотила остатки гренки, запила щедрым глотком пива и продолжила:

— Там только чипсы и кальмарные кольца. И сушеная рыба еще. Они не очень вкусные, но