Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

И вот когда я размышлял над тем, что же действительно они задумали, как Система вдруг проявила себя неожиданным окошком:

Улучшен системный навык «Познание сути».

Текущий уровень навыка — 6.

Получено очков социальной значимости за улучшение системного навыка: 3000.

Познание сути 6-го уровня

Считывание сокрытого: при расхождении демонстрируемого и действительного состояния объекта дополнительно отображается скрываемая доминирующая категория.

Момент Система выбрала идеально. Ну а где еще учиться читать двойное дно, если не за этим столом. Я перевел дух, глотнул воды и снова посмотрел на Ирину.

Епиходова Ирина Павловна, 36 лет

4-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Симпатия.

Сокрытое: Страх.

Биологический возраст: 41 год.

Стоило перевести взгляд на Эльзу, развернулось второе окошко.

Сычева Тамара Игоревна, 29 лет

3-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Заинтересованность.

Сокрытое: Расчет.

Биологический возраст: 27 лет.

Вот, значит, как. Никакая она, выходит, не Эльза. Тамара. Подобные псевдонимы носят артистки, люди под легендой… и эскортницы.

На артистку Тамара отнюдь не тянула. Оставались два других варианта, и я пока не был уверен, какой из них рабочий. Однако любой из них объяснял, почему биологический возраст у Тамары на два года меньше паспортного — спортзал и режим, служба (или работа) обязывает быть в форме.

Что касается Ирины… Ее тело было, наоборот, на пять лет старше паспорта, и я в общем-то представлял почему. Стрессы, одиночество и бутылка винишка каждый вечер. Оставалось только понять, чего она так боится. Неужели «Эльзу»?

Но, как бы там ни было на самом деле, играли они слаженно.

Сначала Ирина пересадила нас с Эльзой, сказав:

— Сережа, вам же неудобно через стол разговаривать…

После чего ушла на кухню якобы за горячим и пробыла там дольше, чем обычно требуется. Потом вернулась не вовремя, извинилась и стала хвалить меня в третьем лице, глядя на «подругу».

— У Сережи золотые руки, — с легкой полуулыбкой сообщила она. — Знаешь, как он массаж делает? Он мне спину однажды поправил, так я неделю летала! Сережа настоящий врач, от бога. Не то что эти аферисты с сертификатами.

— Ну что вы, Ирина Павловна, это было всего-то один раз и то, по показаниям, — скромно сказал я. — А вы уже такие глобальные выводы делаете.

— Вот! И скромный к тому же, — сказала Ирина, многозначительно подняв палец. — Таких больше не делают, Эльзочка.

После горячего у Эльзы зазвонил телефон, и она, извинившись, ушла с ним на кухню — судя по воркующему тону, отшивать поклонника. Ирина проводила ее взглядом, переставила свой бокал ближе ко мне и тихо, без прежних кружев, заговорила проникновенным голосом.

— Я ведь все знаю, Сережа, — сказала она. — Про институт ваш, про совет, про то, что они с тобой делают. Тебя выставили чудовищем, а ты молчишь и терпишь. Благородно, конечно. Но глупо.

— Ничего, Ирина, переживу как-нибудь, — сказал я демонстративно мужественным и немножко печальным голосом. — Мне к таким вещам не привыкать.

— А не надо переживать в одиночку. — Ирина покровительственно накрыла мою руку своей. — Меня вся эта ваша ученая свора, между прочим, ненавидит точно так же, как тебя. Молодая вдова престарелого академика при наследстве, сам понимаешь, что обо мне говорят. Мы с тобой похожи куда больше, чем ты думаешь: нас обоих объявили виноватыми чужие люди. Держись меня, Сережа. Вдвоем против всех — это уже совсем другое дело. А мешающие люди… — проговорила она едко и повела плечом. — Мешающих людей жизнь обычно убирает сама. Я в этом много раз убеждалась.

Я вспомнил, кого именно жизнь «убрала сама» в этой семье, и потянулся за тарталеткой с черной икрой, освобождая руку. Просто чтобы занять ее чем-то и не касаться Ирины.

— А что же Роман Александрович? — осторожно спросил я, прожевав тарталетку и не чувствуя вкуса. — Он ведь, помнится, взялся тебе помогать. Коллега мужа, человек со связями. Чем не союзник?

Ох, как же ее перекосило! В ее разумении, я же понятия не имел о том, что они были любовниками, а потому отвечать ей пришлось, как можно аккуратнее подбирая слова.

— Роман Александрович сейчас очень занят, — глухо ответила она и разгладила на скатерти несуществующую складку. — У него сложный период, ему не до меня.

— Да что ты говоришь? — сделал вид, что удивился, я и подлил масла в огонь: — А мне сегодня при встрече с ним так не показалось. Он прекрасно себя чувствовал в компании красивой аспиранточки Олеси.

— Да пусть развлекается, с кем хочет! — зло отмахнулась она и вспыхнула до корней волос. — Он, видишь ли, считает, что незаменимых людей нет… Что ж, посмотрим.

Ох, как же мне в этот момент стало одновременно и гадко на душе, и радостно. Гадко, потому что этой оговоркой Ирина доказала, что с Михайленко у нее было. Какая-то часть моей души надеялась, что Владимир просто сделал неверные выводы. Но теперь все встало на свои места, и это было хорошо. Давно считал, что оговорки такого сорта стоят дороже прямых признаний. Ради такого я сюда, собственно, и приехал.

Тут вернулась Эльза, которая с ходу начала жаловаться на назойливых мужчин, не дающих спокойно поужинать с друзьями, и разговор снова пошел по прежней колее.

Эльза томно смеялась, подливала мне вина и работала. Под легкомысленную болтовню о сериалах, горных лыжах и моей работе в Марий Эл ровной ниточкой шли и другие, очень серьезные, вопросы.

Где я живу. Один ли. Съемная ли квартира. Надолго ли в Москве. Правда ли, что от академика, который, говорят, был моим наставником, остался целый архив…

— А это вообще как выглядит — тетради, флешки? Всегда было интересно, как ученые хранят данные…

— Ой, а где такое хранят, неужели дома?..

— Сережа, ты просто обязан мне показать, мне же интересно, я в жизни настоящего научного архива не видела…

И вот тут я окончательно насторожился, тем более что про музей, ради которого меня якобы и звали, за весь вечер вспомнили один раз — когда Эльза обронила, что обожает возиться со старыми бумагами. На этом музей и кончился.

Подливали мне, между прочим, активно, и за этим тоже следили обе. Я поднимал бокал, пригубливал, хвалил вино и ссылался на горло. Говорил, что простыл, мол,