Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

А на вопросы Эльзы отвечал общими словами. Что живу, мол, у знакомых, архив принадлежит институту, я в нем человек маленький, ученый совет разберется.

Про себя же я отметил главное. Эльза ни одного вопроса не задала дважды. Так собирают анамнез — от общего к частному, не пугая пациента, и каждый следующий вопрос строится на ответе на предыдущий. Меня расспрашивали профессионально. Но выучить подругу вести перекрестный опрос такой вот воронкой Ирина точно бы не смогла, я ее знаю.

— Запиши мой номер, — широко улыбаясь, велела Эльза, дотянувшись до своего телефона. — Или диктуй свой, я тебе сама наберу. Москву тебе покажу настоящую, а то ты, я смотрю, кроме своего института вообще ничего не видел.

Я продиктовал, и через секунду в моем кармане звякнуло. Отказываться было не с руки, да и номер ее мне самому был нужен, потому что имелось, кому его переслать.

Потом я отлучился в уборную и оттуда скинул Владимиру данные этой Тамары-Эльзы и те вопросы, что ее интересовали.

«Коси под дурачка, сливай пустышку, сошлись на дела и вали оттуда», — ответил он.

Стало быть, отнесся серьезно.

Вернувшись, я потянулся, зевнул и заявил, что горло совсем разболелось, я себя плохо чувствую и мне пора.

Что тут началось!

Эльза издала разочарованный стон, одновременно пнув под столом Ирину так, что та ойкнула и чуть не свалилась со стула.

— Сережа, ну куда же вы? Останьтесь, а мы вас вылечим, — многообещающе пообещала Эльза, принимая соблазнительную позу и якобы невзначай обнажая плечико. — Честно-честно.

— Сережа, — жалобно сказала Ирина, — а у меня опять шея болит. Посмотри, а? Ну что тебе стоит.

Отказывать было нельзя, нарушило бы легенду простачка-аспиранта, которому повезло попасть в общество двух прекрасных дам, да еще и в дом наставника.

Я вздохнул, отодвинул стул Ирины от стола и велел освободить ворот.

Дальше я работал. Трапеция у нее оказалась каменная, справа хуже, чем слева, надплечья тянуло к ушам… В общем, обычная картина человека, который живет с телефоном в руке и в постоянном стрессе.

Ирина сначала ойкала, потом задышала глубже, начала постанывать, причем громче и ниже, чем стонут от боли.

— Эля, ты не представляешь, какие у него руки, — с наслаждением простонала она. — Я тебе говорила, а ты не верила…

— Уже представляю, — отозвалась Эльза без обычного своего смешка.

И после этого меня начали соблазнять в открытую сразу обе женщины.

Ирина, не открывая глаз, поймала мою ладонь и прижала к своей щеке. Эльза поднялась, обошла нас и встала вплотную, чуть ли не прижимаясь ко мне.

— А теперь меня полечи, Сережа, — томно попросила она и сама положила мою свободную руку себе на шею. — У меня вот здесь болит. И чуть ниже тоже.

— И вообще, куда ты поедешь на ночь глядя, — промурлыкала Ирина, не выпуская моей ладони. — Оставайся, Сереженька. Посидим по-человечески.

По правде говоря, тело мое реагировало на все это безобразие однозначно и с полным пренебрежением к обстановке. Хорошо, что решения у нас принимает не оно.

Я мягко высвободил обе руки, довел разминание до конца, как положено, и снял ладони с плеч Ирины.

— Сеанс окончен, — сказал я. — У тебя, Ирина, обычный гипертонус от телефона и неправильной подушки, пройдет. А у Эльзы не болит вообще ничего, у нее осанка гимнастки, ей можно только позавидовать. Спину, девочки, лечат днем, трезвыми и в одежде. Приедете в мой санаторий, запишетесь на массаж — приму. А сейчас мне и правда пора.

Эльза рассмеялась первой, а Ирина следом. Эльзе было все равно, но вот Ирина… Да, очередной мой отказ от «комиссарского тела» она проглотила, но эмпатический модуль прямо-таки орал, как в ней кипит ярость отвергнутой женщины.

И отыграться ей хотелось красиво. Она ушла на минуту в ванную, вернулась свежая и собранная, взялась за чайник, разлила чай и вошла в свою лучшую роль.

— Эля, ты не представляешь, какой это был человек, — с придыханием начала она, и глаза у нее заблестели. — Сереженька мой. Академик, светило, ему на всех континентах аплодировали на конференциях. А дома он был сущий ребенок… Такой мягкий, наивный…

Рассказывала она гладко и почти искренне, потому что эту роль репетировала дольше всех остальных. Как жили. Как он (я) работал по ночам, и она носила ему плед. И как он весь последний год мучился с давлением, а она, глупая, каждое утро напоминала ему про таблетки и витамины, выставляла их к завтраку, уговаривала лечь наконец на операцию, а он все тянул, великий человек, все ему было некогда, ему надо было спасать человечество, и вот дотянул, и никого теперь у нее нет.

Я сидел напротив и держал лицо, а женщина, которая все это устроила, разливала чай и с сочувствием пересказывала мне мое собственное убийство.

Сначала я тихо и очень аккуратно положил на блюдце ложечку.

Потом заговорил, потому что молчать дальше уже не мог.

— Хватит, — сказал я негромко.

Ирина моргнула и остановилась на полуслове, с платочком на весу.

— Что хватит, Сереженька? — не поняла она.

— Хватит, я говорю. — Я отодвинул чашку и поднялся. — Ты позвала меня сегодня как знаменитого доктора. Хорошо. Тогда помолчи минуту и послушай, что тебе скажет доктор.

— И что же нам скажет доктор? — улыбнулась Ирина, но ее улыбка померкла, когда я продолжил.

— Я врач. И вдов видел столько, что вам лучше не знать, а потому знаю, что горе делает с человеком. Думаю, настоящее горе не рассказывается гостям под десерт трагическим голосом с выверенными паузами и сухим платочком. Горюющая вдова все больше молчит, а по ночам перекладывает его рубашки. А не скачет с одного… на другой.

Ирина открыла рот, но я еще не закончил.

— В этом доме жил большой человек, — зло продолжил я. — Мой учитель. Я в этой квартире гость, но даже мне видно, что здесь было и чего больше нет. За весь вечер мне на глаза не попалось ни одной его книги, ни одной фотографии. Ни его, ни его первой супруги Беллы, с которой он прожил жизнь, ни его детей. Вижу, что со стен ты сняла фотографии всех, кто его любил, Ирина. И это говорит куда больше, чем все твои крокодильи слезы.

—