Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

Я не стал комментировать ее слова, а Михайленко фыркнул и тоже присосался к пиву — ну хоть что-то хорошее. Зато теперь я внимательно следил за ним, беспокоясь только о том, чтобы он не перебрал. А еще судорожно размышлял, как бы услать Лизу подальше, чтобы все-таки переговорить с Михайленко.

Как же не вовремя эта дурочка появилась! Прямо досада, досада.

А «дурочка» Лиза тем временем продолжала уминать гренки, да еще с таким аппетитом, что мне невольно и самому захотелось пожевать эту пакость. Но я отбросил недостойное желание, потому что считаю, что все эти жареные, истекающие десятки раз пережаренным жиром острые гренки для организма совершенно не полезны. А пить я больше не собирался.

И уже раздумывал, как бы правильнее поступить в этой ситуации, как вдруг Лиза, отхлебнув еще пива, выдала томным голосом (еще и мизинчик той руки, в которой держала бокал, отставила):

— И вот что я тебе скажу, Сережа. Я понимаю, что ты на меня после этого обижаешься…

Тут заинтересовался Михайленко, он тоже полез гренкой в чесночный соус и вдруг громко икнул:

— Чего это он на тебя обижается?

— Да вот представляете, — с готовностью начала рассказывать ему Лиза. — У нас аспиранты напали на Сережу…

— Зачем? — удивленно икнул Михайленко.

— За то, что он подставил Елисея, довел его до самоубийства и теперь сам переходит на его место к Лысоткину, в аспирантуру. И так ведь оно в принципе и получается. Вот я и рассердилась на Сережу и отказалась идти с ним в бар. Но это же было на эмоциях! Что, я не имею права эмоции проявить⁈ Можно же было войти в положение! Так он знаете, что сделал? Пошел в бар с этой Носик! Нашел еще, с кем ходить! У нас что, в институте нормальных девчонок не хватает? — Лиза сердито фыркнула и негодующе отпила пива.

Видимо, в категорию «нормальные девчонки» она относила только себя.

Допив, Лиза продолжила:

— Но я это все дело потом передумала и тоже сюда прибежала…

— Я тебе уже говорил про Лысоткина, — совершенно невежливо перебил ее на полуслове Михайленко и укоризненно посмотрел на меня. — Зря ты так делаешь, Сергей. Ох и зря.

Лиза мгновенно навела локаторы и принялась внимательно слушать, что же такое говорит Михайленко, чуть ли не подпрыгивая от любопытства. Я уже не знал, как от нее избавиться, и сказал:

— Слушай, Лиза, ты не могла бы принести нам с Романом Александровичем еще немножко орешков? Лучше арахиса. А то эти уже закончились.

— Легко, — с готовностью кивнула Лиза и помахала официанту.

Тот подошел, и орешки пришлось заказывать у него. Лиза продолжала сидеть и греть уши, а меня эта ситуация выбешивала все больше и больше. Наконец я не выдержал и сказал Лизе, наклонившись к ней и понизив голос до шепота:

— Послушай, у тебя тушь на глазах размазалась, и ты сейчас похожа на панду.

— Да ты что⁈ — охнула Перепечкина, схватила себя за нос, а затем сказала, торопливо подскакивая и хватая сумочку: — Я на секундочку. Сбегаю поищу зеркало и сейчас вернусь. Не рассказывайте только ничего интересного без меня. Ладно?

Я клятвенно пообещал, что не будем, и Лиза унеслась.

А мы с Михайленко наконец-то остались вдвоем.

— Так что именно вам не нравится в наших делах с Казимиром Сигизмундовичем? — подкинул дровишек я.

— Зря ты поверил Лысоткину, — упрямо проворчал Михайленко, барабаня пальцами по столу.

А в меня в этот момент словно какой-то бесенок вселился. То ли это меня Лиза так спровоцировала, то ли я за целый день так устал, но сам не знаю почему, вдруг начал толсто троллить Михайленко:

— Да зря вы так считаете, Роман Александрович. Казимир Сигизмундович очень толковый ученый. Да, может, как вы говорите, звезд с неба и не хватает, я же всего лишь аспирант и судить не могу. Но зато он умеет продвигать, а это самое главное. Насколько я знаю, в наше время ты можешь быть супер-пупер специалистом, но если ты не умеешь себя правильно позиционировать и продвигать, то грош тебе цена. Все лучшие плюшки по жизни получают именно те, кто умеет громко о себе заявить, а суперспециалисты прозябают где-то на обочине. И Казимир Сигизмундович умеет заявить, причем очень громко, — цветасто и многословно принялся я восхвалять своего недруга.

И с каждым моим словом Михайленко мрачнел все больше и больше, наливаясь нездоровой краснотой. Наконец, когда я уже совсем уж начал петь дифирамбы Лысоткину, он не выдержал и жахнул кулаком по столу:

— Да что ты такое говоришь? — рявкнул он, а потом, испуганно оглянувшись на ближайшие столики, начал говорить более тихим голосом: — Ты знаешь, Лысоткин ведь такой человек, что, если надо, он и убить может. Так что ты зря обольщаешься и думаешь, что хоть немного ему нужен.

— Я ему нужен, — опять с готовностью молодого дурачка упрямо повторил я.

— Да послушай, он ни на что не посмотрит, чтобы завладеть теми данными. Он даже старика Епиходова — не тебя, а того академика-дурачка — и то не пожалел… — Михайленко осекся, поняв, что сболтнул лишнего.

При этих словах на меня словно ушат холодной воды вылили. Я вздрогнул, но, не знаю каким образом, смог взять себя в руки, посмотрел на Михайленко безмятежным взглядом и сказал:

— Да ну, ерунду вы говорите. Какое вообще отношение он имел к Сергею Николаевичу?

— А такое, — зло сказал Михайленко. — У академика Епиходова были уникальные результаты, которыми давно уже мечтал завладеть Лысоткин. Причем настолько, что постоянно лез к нему и в соавторы, и в гранты, и в рабочую поисковую группу и ничего не мог добиться. Епиходов его на дух не переносил и держал на расстоянии вытянутой руки, — начал рассказывать Михайленко, а я сидел и молился лишь о том, чтобы мой диктофон раньше времени не разрядился. — И вот когда Епиходов сделал открытие по биомаркерам старения и понял, как можно влиять на организм так, чтобы замедлить или обратить старение вспять, Лысоткин его сразу и убрал.

— В каком смысле — убрал? — сделал я глупенький вид.

— Да в таком! — взбеленился Михайленко и злобно прошептал: — Ты совсем тупой, Сергей? Убил.

Последние слова были сказаны одними губами так тихо, что