Герой поневоле - Николай Бирюздин

мне в ту ночь, в усадьбе: она ищет вслепую, как слово на языке. Сказал верно — и не сказал, почему. Он не лгал: он вычел. Ночью он спросит про расстояние и про то, что я сегодня услышал, — и впервые за полгода я знал что-то раньше, чем он сказал мне, что это можно знать.

Сходилось. Я перепроверил, как перепроверяют ведомость, в которой вдруг сошлось всё, потому что такие ведомости обычно врут. Эта не врала. Просто в ней впервые за полгода была заполнена графа, которая до сих пор стояла пустой: «для чего».

В прошлой жизни я держал позиции, которые мне не нравились. Держал, потому что за ними стояли люди — цех, смена, экспедиторы, которым платили с моей накладной. Здесь за дверью стояли шестеро, а по эту сторону — дом с семью кранами и дед на заставе, который защищал меня тем, чего у него не было. Это была не доблесть. Это была работа: тебе дали графу, ты её ведёшь. Никто не спрашивал, хочу ли я. Меня и здесь не спросили — ни дед, когда велел повторять «род таков», ни тот, на юге, когда засыпал колодец на триста лет вперёд. Тот, кто привёл меня в это тело, тоже не спрашивал. Поневоле — верно. Только я, кажется, никогда и не умел иначе.

Липы стояли голые. С той, под которой я в первый раз сидел с принцем, ветер снял последний лист и положил на скамью рядом.

Я не калека рода. Я — замок на двери, за которой ад. И этот замок я собираюсь держать.

Ладонь, которую резали при ворах, зажила без следа. Я посмотрел на неё — целую, гладкую, руку человека, за которого всю жизнь всё делали другие, — сжал в кулак и убрал в карман, к гвоздю.

Глава 24. Каша

Свечу мне выдали четвёртую за неделю. Кастелянша записала её в тетрадь, подняла голову и ничего не сказала; в усадьбе ключница за четвёртую тоже ничего не говорила, только огарки принимала по счёту. Я расписался и пошёл наверх.

Братья сидели над геральдикой и шептались о щитах — какой рассечён, какой пересечён, какой скошен справа. Щиты. За день это слово попадалось мне третий раз, и все три раза оно значило разное; в отобрания их не заносят, это я теперь знал. Я сел к столу, придвинул свечу и до одиннадцати переписывал арифметику начисто, потому что переписывать было легче, чем думать. Думать я себе на сегодня запретил. С четырёх часов, со скамьи, я нёс в голове ведомость из пяти позиций, и все пять были того сорта, с которым не работают, пока не заняты руки.

В одиннадцать братья улеглись. Я выждал, пока они задышат в два носа, снял с шеи шнурок и отпер сундук.

Пакет лежал на «Началах», под дощечкой. Бечеву я развязывать не стал — узлы были мои, с гостиницы у почтовой конторы, и я знал, за какой потянуть, чтобы клеёнка раскрылась, не рассыпав стопы. Листов с кашей было шесть. Я знал это давно и знал сами листы. За месяц вечеров в мастерской и здесь, при свече под счёт, я перечитал их столько раз, что мог закрыть глаза и увидеть любой — косой почерк, съезжающий к краю, сплошные буквы без пробелов, без цифр, без единого знака. Ярлыки я вычитывал по одному в неделю и добрался до двадцатого. Кашу я только смотрел. Смотреть на неё было всё равно что смотреть на накладную, в которой поставщик заменил все артикулы своими и ключ унёс с собой.

Сегодня я пришёл её считать.

* * *

Про такое я читал в детстве — рассказ про жука и клад, где буквы шифра считали по одной и самую частую назначали «е», потому что по-английски так. По-русски самая частая — «о». Это я знал не из рассказа, а из школы, из той единственной олимпиады, куда меня отправили за неимением других желающих. Дальше «о» я тогда не продвинулся. Дальше было скучно.

Сейчас скучно не было. Я взял оборот черновика арифметики и начал ставить палочки — по пять, пятая наискось, как считают ящики на приёмке. Первый лист, сверху вниз. Палочки я ставил молча, а буквы называл губами, чтобы не сбиться, — из горла выходило чуть больше, чем ничего. Букв в листе стояло восемьсот с чем-то; я сбился на третьей сотне, потому что свеча мигнула, и начал сначала, и на этот раз не сбился.

Самой частой оказалась «щ». В обычном письме «щ» — редкость, две-три на страницу; здесь она стояла через каждые девять букв. Стало быть, «щ» — это «о». Я записал это в углу черновика, как записывают курс: «щ = о». Вторая по счёту — «ъ». Третья — «ё». Две из них должны были быть «е» и «а», и которая из них которая, палочки не говорили.

Говорили слова. Я не знал, что написано, но знал, кто писал и что он писал в других местах — на тех листах, где буквы стояли своими именами. «Золотник», «партия», «не годится», «при жиле». Я сидел над кашей и искал не буквы. Я искал форму.

Она нашлась на второй странице, в четвёртой строке: восемь букв, и вторая из восьми совпадала с четвёртой. «Золотник». Два «о» в одном слове на своих местах — и вторая буква этой восьмёрки была «щ». Курс сошёлся. Восемь букв дали мне сразу шесть новых, и все шесть встали в угол черновика рядом с «о». Я перечитал первый лист с новыми буквами, и лист перестал быть кашей. Он стал кашей с островами. «.о т. и золотник.» — по три золотника. Где три, там где-то есть и два, и четыре. Через полчаса я нашёл девятку, у которой последние две буквы стояли одинаковые, и это было «унимающее», и «унимающее» дало мне «у», «м», «а», «ю» и «е» — и заодно настоящую «щ». Больше искать форму не пришлось. Дальше работала память. Я держал ключ в углу черновика и читал листы прямо, подставляя буквы, а когда встречалась незнакомая — двадцать вторая, двадцать пятая, — ставил её по смыслу и проверял на следующей странице. «Ч» далась мне через «четыре», «ы» — через «выход», а «склянка» встала сама, целиком, и на ней я на секунду остановился, потому что слово было не моё и не старика. Оно было его.

Свеча сгорела наполовину. Я не заметил, когда.