Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Есть состав.

Он остановился на втором шаге.

— Я слышал, как ты считал. Ты считал вслух — губами, я слышал шёпот. «Щ равно о». Я решил, что арифметика тебя доконала. — Поля шляпы поднялись. — Пакет?

— Пакет. Три листа из шести. Состав унимающего, девять раз на одной жиле. И девятнадцать строк того, что не годится.

— Девятнадцать. — Он помолчал. — Тот, кто их писал, собирал не свет.

— Он собирал склянки. Вы это знаете, вы слышали деда.

— Слышал. — Он дошёл до стены и повернулся. — Тогда слушай, что не слышал никто в этих стенах. Ни старик, ни тот, с росписью.

* * *

Он говорил это стоя, не мерил шагов, и говорил так, как в первую ночь про кран и воду — с точкой в конце каждой фразы.

— Толчковый камень — не для дощечки. В моё время его сажали в глухое гнездо, в кость, — не на кость, в неё, в трубку. Жила короткая, в палец, потому что через длинную толчок размажется и выйдет светом, а нужен толчок. Кость — не «свет» и не «тепло». Есть сорт, который у старика зовётся «сопротивление удару», — им кладут щит. Тот же сорт, поставленный наоборот, у выхода, не держит удар — отдаёт. Весь, разом, в одну сторону. Унимающее — там же, у выхода, не чтобы вещь жила долго. Чтобы она дожила до выхода, а не разошлась у тебя в руке на первом же толчке.

— Что выходит?

— Толчок. Не свет, не жар. То, чем камень бьёт по жиле, — только по тому, куда направишь. В моё время этим ломали двери. И не только двери. — Точка была бетонная. — Названья не спрашивай. Названье — это то, за что вешали.

— Кость «сопротивление удару» у старика есть?

— Есть. В белом стекле, не в зелёном, и под запись её первогодку не дадут. Попросишь правильно — дадут. Как правильно, сообразишь сам: ты его понимаешь лучше, чем он тебя.

Я сидел на камне и держал это целиком, как держал схему на восьми листах, когда таскал её Аркадьичу на подпись. Гнездо, трубка, жила в палец, кость наоборот, унимающее у выхода. Каждая позиция — известная, каждая — в отдельности была у старика в банках или в таблицах. Порядок не был нигде. В книге двенадцать таблиц, и кончаются они на двух звеньях. Это шло с его склада, и второго такого склада в этом мире у меня не было, и он отгрузил это без задержки, сверх заказа, с доставкой, — а в прошлой жизни у поставщика, который вдруг даёт скидку, спрашивали, что у него на складе горит.

— Вы это предлагаете сами, — сказал я. — Я не спросил.

— Ты сказал: собираю то, чем дерутся. Это и есть вопрос. — Он снова стоял у стены. — Я отвечаю на вопросы. Ты вёл мне учёт полгода — мог бы заметить.

Я заметил не это. Я заметил другое, и оно лежало на скамье с четырёх часов, пятой позицией, без подтверждения.

— Целых в роду двое, — сказал я. — Я — и девочка. Шесть лет. Она отдала мне гвоздь.

— Она мала, — сказал Теодор. — Пока.

— Что значит «пока»?

— То и значит. Мала. — Поля шляпы не шевельнулись. — Спроси старика. Или не спрашивай: тебе с этого сегодня ничего не будет.

«Пока». Я положил это к гвоздю. Он знал про девочку больше, чем сказал, и сказал ровно столько, чтобы стало видно: знает. Это была его манера, а не оговорка. Оговорок он не делал.

* * *

— Последнее, — сказал я. — Прямое. Он назвал имя.

— Назвал.

— Я его не повторяю. Вы его знали.

— Знал.

— Вы знали, как эта тварь ищет. «Слово на языке» — вы сказали это в усадьбе, в ту ночь, в первый час. И не сказали, почему она триста лет не может найти. Что у нас нет пробы. Что ей нечего читать.

— Не сказал.

— Почему?

— Ты не спрашивал.

Сказано это было в его манере, с точкой. Мгла по краям пещеры стояла как стояла, и тело на камне дышало ровно, и я сидел и слышал, как складывается ведомость, которую я вёл полгода и считал полной. Отгрузки без задержки: жилы, камни, двор, тридцать шагов, полтора шага до наследника. Всё, что я спрашивал. Отказы по всей номенклатуре: он сам. Всё, о чём спрашивал я. А в графе между ними, которой у меня не было, лежало то, о чём я не спрашивал никогда, — потому что не знал, что это есть. Имя. Проба. Девочка. И сколько там ещё строк, я не знал, потому что графы не было.

— По прейскуранту, — сказал я. — Это какой сорт?

— Четвёртый.

— По вашему же прейскуранту четвёртый — «спроси старика».

— «Спроси», — сказал Теодор. Поля шляпы опустились. — Старик — по обстоятельствам. Ты полгода вёл учёт по четырём сортам и не заметил, что четвёртый — не ответ. Это правило. Я отвечаю на то, что спрошено. На остальное — не лгу. Молчу. — Он выдержал паузу, свою, отмеренную. — Ты мог задать этот вопрос в усадьбе, в ту ночь. Ты спросил про расстояние.

— Вы могли сказать сами.

— Мог. — Он повернулся к мгле. — Сказанное без спросу стоит дороже спрошенного. Ты бы за него пока не расплатился. Иди спать. Завтра шесть часов, старик, шарики. В субботу — наследник, раньше гостей. Один?

— С лакеем.

— Запомни расстояние.

Я встал с камня. Сюртук поднялся вместе со мной, застёгнутый на все пуговицы, и у самого тела я остановился, потому что вопрос был, и я знал, что его нельзя задать так, чтобы он сработал.

— Что ещё вы знаете, о чём я не спрашивал?

— Не скажу, — сказал Теодор. — Второй сорт. Ты его любишь.

Я шагнул в тело.

* * *

Братья дышали в два носа. Полоса от фонаря лежала на прежнем месте, и на столе в темноте стоял огарок, который утром следовало сдать кастелянше под счёт.

Ведомость я переписал, не вставая, там же, где держал цену тантала. Три графы вместо двух. Отгрузки — как было. Отказы — как было. И третья, новая, шириной в полгода, с заголовком, который я в прошлой жизни писал красным на полях чужих спецификаций, — «не запрошено». Строк в ней стояло три, и ни одной из них я не получил от него первым. Сколько их там ещё, я не знал.

С завтрашней ночи я спрашиваю списком. Он ответит по прейскуранту — не знаю, не скажу, не спеши, не сегодня, — и это будет честнее, чем