Времена не выбирают - Игорь Черемис

бровями было действительно трудно, как и описывали многочисленные мемуаристы, но всё же безобразным этот человек не выглядел. В принципе, он даже больным не выглядел. Я вспомнил, что недавно вся страна праздновала 66-летие этого деятеля — ну да, обычные болячки, наверное, есть, может, и инсульт уже случился, но врачи смогли купировать последствия. По речи никаких проблем у Брежнева не наблюдалось тоже.

— Готов ответить на вопросы, — включился я, тоже встав по уставной стойке.

Конечно, я был без формы, и в моем исполнении «смирно» смотрелось не так эффектно, как у Бобкова, но я надеялся на фору в виде возраста.

Раздались звуки выдвигаемых стульев — тот ряд членов Политбюро, который сидел спиной, поворачивался, чтобы видеть, что происходит. Впрочем, и первый вопрос прозвучал оттуда — его задал, разумеется, Суслов.

— Товарищ Орехов, — он говорил словно бы через губу. — Где вы взяли эти ваших иностранных агентов?

«Коротко, буквально несколько фраз».

— В США нечто подобное действует уже тридцать пять лет, — сказал я. — Под действие их закона попадают те, кто ничего преступного не совершал, но работает в интересах иностранного государства.

— Опять американцев догоняем… — проворчал человек с дальнего конца стола, в котором я с удивлением узнал Шелепина.

— Да, раньше было проще — назвали кого надо врагом народа и шлепнули… — начал было отвечать ему строгий человек в очках с тонкой оправой.

— Геннадий Иванович, Александр Николаевич, — мягко прервал его Брежнев. — Михаил Андреевич, нужны дополнительные уточнения?

— Нужны, — упрямо сказал Суслов. — Как это может быть — человек ничего преступного не совершил, но работает в интересах иностранного государство? Это же натуральная измена!

Я мысленно вздохнул. Видимо, надо было в моем рапорте рассматривать этот вопрос очень подробно, с примерами, но тогда я не понимал — то, что очевидно для меня, вовсе не так очевидно для людей из 1972 года. Особенно для тех людей, которые не в курсе особенностей законодательства США и существования так называемых «агентов влияния».

— Михаил Андреевич, всё очень просто. Например, человек поддерживает политику другой страны, считает, что та страна права, а его родина ошибается. Ему за это никто не платит, он не является внедренным шпионом. Он просто заблуждается, а такой статьи в нашем Уголовном кодексе нет. На первый раз, возможно, хватит обычной беседы — умный поймет, как поступать не следует. Но если он продолжает заблуждаться, в Америке он получает статус «иностранного агента» и ограничение некоторых действий. Нечто подобное я и предлагаю внедрить у нас. Многие диссиденты не совершили ничего противоправного, но при этом их деятельность лежит в русле интересов других государств.

Повисло молчание, но Брежнев, судя по всему, был опытным председателем заседаний Политбюро.

— Михаил Андреевич, товарищ Орехов ответил на ваш вопрос?

Тот заметно поморщился.

— Ответил, — всё-таки выдал он. — Но я всё равно считаю, что эта норма излишняя. Товарищ Орехов, как вы предлагает ограничивать ваших «иностранных агентов» и в каких действиях?

Это было в рапорте, но я посчитал, что ссылаться на свои труды сейчас лучше не стоит.

— Самое простое — заставить их отчитываться о расходах.

Присутствующие пару мгновения обдумывали мою реплику, а потом как-то враз загомонили. Было ощущение, что они мой рапорт даже не читали, а всего лишь слышали пересказ от своих помощников, которые скрыли все острые углы.

— Это же дополнительная нагрузка на наши правоохранительные органы! -сказал тот товарищ в очках, который хотел поругаться с Шелепиным и которого Брежнев назвал Геннадием Ивановичем.

«Воронов», всплыла в голове фамилия председателя Совета министров РСФСР.

Я посчитал его реплику вопросом к себе.

— Вовсе нет, дополнительная нагрузка не такая и большая, — сказал я. — Тех, кого можно подвести под звание иноагента, по всей стране вряд ли больше тысячи человек. По ним наши органы — и Комитет, и милиция — работают в любом случае. А так они сами будут поставлять нам материал на себя.

Я заметил, что Андропов, который сидел прямо напротив нас с Бобковым, одобрительно кивнул.

— Товарищ Орехов, уточните, что значит — сами будут поставлять материал на себя, — Брежнев успел опередить Суслова, который как раз начал набирать воздух для длинной реплики.

— Всё просто, товарищ Брежнев. Если обязать таких людей отчитываться о расходах, то есть несколько способов привлечь их к ответственности. Например, если их расходы будут превышать доходы, тогда им придется ответить на возникшие вопросы. Но не только. Они могут не подавать декларацию — в знак протеста или ещё по какой причине. Если причина неуважительная, то это тоже повод побеседовать с фигурантом. Ну и третье. Если органы доподлинно узнают, что у него есть дополнительные доходы, о которых он никому не говорил, и он их тратил. В этом случае — однозначно задержание и суд.

— А как органы узнают? — с любопытство спросил человек восточного вида.

«Кунаев».

— Так по ним работа будет продолжаться, товарищ Кунаев, — ответил я. — Значит, рано или поздно — узнают. Но когда у иноагента и потенциального предателя есть три возможности ошибиться, то вырастут шансы на то, что это произойдет раньше.

Снова тишина — кажется, члены Политбюро и примкнувшие к ним прикидывали открывающиеся перспективы. Или примеряли эту норму на себя. Но Андропов не выглядел злым или раздраженным — меня почему-то это примиряло с происходящим.

— Товарищи, есть ещё вопросы к товарищу Орехову? — снова Брежнев, причем очень строгим тоном.

Ну да, они тут уже три часа загорают, всем уже домой хочется, а тут вопросы какому-то майору Орехову.

Но больше вопросов не возникло. Даже Суслов чуть развернулся на своем стуле в сторону от меня. Наверное, понимал, что я немного влез в его епархию, и злился, что не смог меня поймать на противоречиях.

— Хорошо, тогда следующий вопрос, авторы записки — те же, — продолжил Брежнев. — Все ознакомились? Товарищ Андропов, у вас есть, что добавить или перейдем сразу к вопросам?

— Нет, давайте к вопросам, — сказал тот.

— Хорошо. Товарищи? — Брежнев обвел взглядом соратников.

Суслов снова развернулся ко мне, но не до конца — он смотрел мимо, на дверь,