Времена не выбирают - Игорь Черемис

Официально — до Пленума в апреле, чтобы ещё раз проработать и решить, стоит ли их вообще поднимать ещё раз. Неофициально… неофициально могу сказать — приняты они не будут ни в каком виде. Со Сталиным, думаю, вы оба и сами понимаете — резко против такого подхода выступил Михаил Андреевич, Воронов тоже, да и другие… Иностранные агенты… они, думаю, пошли в общем списке.

То, что Суслов будет возражать против моей версии реабилитации Сталина, большой неожиданностью для меня не стало. Да, когда-то он предлагал нечто подобное, но тогда Политбюро выбрало другой путь, и вся страна шла этим путем уже пятнадцать лет. Под этот путь были выстроены все процессы — начиная от методичек для лекторов общества «Знание» до инструкций чиновников из Госкино. Изменение сейчас идеологической доктрины означает уйму работы — нужно поменять все установки, донести новую политику партии до каждого члена КПСС, объяснять, уговаривать, убеждать. И всё это будет обязанностью именно Суслова и его подчиненных на всех уровнях государственного и партийного управления.

Проблема была в том, что идеологический сектор в СССР эту задачу мог и не потянуть, идеологи привыкли ничего не делать, а просто сыпать к месту и не к месту цитатами Ленина, они слишком далеко ушли от агитаторов первых лет советской власти. И ушли не в ту сторону, которая нужна стране, нуждающейся в развитии. Именно поэтому на идеологические направления во всех областях и республиках людей выбирали по двум критериям — хорошо подвешенный язык и собачья верность. Впрочем, большего от них и не требовалось. Осечка вышла только с Горбачевым, но и тот в бытность идеологом на Ставрополье, наверное, умел часами говорить на отвлеченные темы, пересыпанные цитатами из решений актуального съезда. В принципе, он и в начале своего правления многих купил именно тем, что умел болтать без бумажки — получалось красиво, хотя и бессмысленно. Ну а неправильные ударения придавали ему шарм парня из народа, которым он, кстати, никогда не был.

Так что на Суслова я и не рассчитывал, но очень надеялся, что из членов и кандидатов в члены Политбюро наберется хотя бы с десяток разумных политиков, которые оценят красоту решения сразу двух проблем и проголосуют «за». Но, видимо, Суслов имел некий авторитет, причем довольно высокий, так что большинство согласилось с его мнением и оценкой моих предложений. Ну а замыливать вопросы в Стране Советов умели очень хорошо — сейчас отложат до Пленума ЦК, потом до морковкиного заговенья, а потом и вовсе постановят достать, когда рак на горе свистнет. А на коварные вопросы скрытых врагов всегда можно отвечать, что вопрос прорабатывается, пусть никто толком не знает, сколько эта проработка займет времени. У самураев из Политбюро нет цели, им не нужно непременно принять что-то, у них есть только путь постоянной проработки вопроса.

— Есть ещё, что вам обоим стоит знать, — продолжил Андропов. — Как выразился товарищ Суслов, есть мнение, что такому диссиденту, каким показал себя автор этих предложений, не должно быть места в Комитете государственной безопасности.

* * *

Я сначала подумал, что ослышался, но потом понял, что это именно то, о чем говорил Питовранов. В этот момент я почувствовал, что внутри меня обрывается некая натянутая нить, и мне вдруг стало всё равно, что будет дальше. Кажется, я в один момент превратился именно в того, кого Семичастный когда-то назвал сбитым летчиком. Он имел в виду, конечно, себя и Шелепина, но в целом ситуации у нас были похожими — относительно быстрый взлет, громадьё планов и внезапно выросшая на пути стена, столкновения с которой не пережили ни их, ни мои амбиции. Самое любопытно, что в обоих случаях этой стеной оказывалось Политбюро, которое в 1967-м урезонило слишком активных «комсомольцев», а теперь срезало на взлете чересчур инициативного офицера из КГБ. Я припомнил, что сторонники Шелепина считались как раз сталинистами — так что у нас с ними было много общего. Хотя я, разумеется, сталинистом не был. Да и они, пожалуй, тоже.

Мне вдруг стало интересно, как голосовал Андропов, но потом я понял, что это неважно, даже если кандидату в члены Политбюро вдруг дали голос и возможность высказаться. Решение в любом случае было принято единогласно, в лучших традициях советского демократического централизма.

— Юрий Владимирович, они же понимают, что это не решает проблемы — с диссидентами, с молодежью, которая всё пристальнее смотрит на запад, с националистами всех мастей? — спросил я с затаенной надеждой.

Он поправил очки и внимательно посмотрел на меня.

— Это неважно, Виктор, — сказал он. — Неважно, кто и что понимает. Важно, какие решения были приняты к исполнению. Эти решения точно будут воплощены в жизнь.

Я немного поколебался, но всё же встал.

— Разрешите идти?

Андропов и Бобков посмотрели на меня с легким недоумением.

— Ты куда собрался? — спросил Андропов.

— К себе, Юрий Владимирович, — сказал я. — Напишу рапорт. Или на Политбюро было мнение, что меня нужно обязательно уволить по статье? Ещё и жену нужно предупредить, что новую квартиру всё же придется освобождать…

— Виктор, квартира останется за тобой в любом случае, — сказал Бобков. — Об этом не беспокойся.

— И о рапорте не беспокойся, успеется ещё. Садись, — Андропов пристукнул ладонью по столу, словно отдавая команду собаке.

Но я видел, что он немного нервничает. Возможно, чувствовал какую-то вину за то, что всё сложилось именно так. Я вернулся на место.

Андропов долго, минуты две, смотрел на меня, потом всё же вздохнул.

— Я не стал доказывать, что ты очень ценный сотрудник, — произнес он. — Это бессмысленно и даже, пожалуй, вредно. Для некоторых членов Политбюро ты — простой раздражитель, поэтому они и считают, что тебя нужно убрать из Комитета. Просто на всякий случай, чтобы в следующий раз ты через меня не подкинул идею, к примеру, возродить монархию. Конечно, мы не можем игнорировать «мнение», — это слово он выделил особо, — одного из членов Политбюро, тем более что оно отражено в решениях заседания Политбюро. Но срок исполнения там проставлен большой… в течение года, если быть точным… поэтому пороть горячку сейчас нет смысла. Но у меня есть к тебе одно предложение…

Он выразительно посмотрел на Бобкова, тот сразу подобрался и как-то суетно сказал:

— Юрий Владимирович, совсем забыл,