Времена не выбирают - Игорь Черемис

— Потому что мои предложения были отклонены на высшем уровне, — скупо объяснил я.

— Иноагенты? — уточнил Валентин.

Я кивнул.

Про иноагентов он знал и раньше, слухи по Комитету ходили, да и я ничего не скрывал. Про реабилитацию Сталина всю подноготную знали я, Андропов, Бобков и, возможно, Питовранов — хотя можно ли считать его полноценным сотрудником? Но народ по курилкам шептался, до меня эти шепотки тоже доносились, хотя подробностей, как водится, никто никому не сообщал.

— Не только, — добавил я. — Ещё я предлагал реабилитацию Сталина.

Валентин замер с немым восхищением в глазах.

— Это тебе зачем понадобилось?

Пришлось объяснять — я повторил те свои тезисы, которыми пытался убедить членов Политбюро в своей правоте. Валентин какое-то время думал, потом кивнул.

— В принципе, логично, но это был непроходной вариант, — сказал он. — Спросил бы у меня, я бы тебе сразу сказал.

Я снова улыбнулся.

— Я и сам это знал, но у меня была надежда, — ответил я. — Теперь её не осталось. Они не хотят спасать страну, они хотят, чтобы ничего не менялось. А это тупик и застой.

Валентин бросил на меня быстрый взгляд.

— Опасный разговор, — сказал он.

— Можно его завершить, — согласился я. — Мне уже всё равно, а тебе ещё работать и работать.

— Ну уж нет, — ухмыльнулся он. — Продолжим. Мы сейчас не на работе, у нас законный выходной… у меня точно, а ты вообще по отдельному списку проходишь. Ты что-то знаешь?

«Конечно, знаю».

— Предполагаю, — поправил я. — Но, боюсь, мои предположения вскоре начнут сбываться.

— И что же ты предполагаешь? — поинтересовался Валентин.

Я смотрел на его лицо и видел там настоящий интерес. Всё же он болел за страну, и годы, проведенные на третьих ролях во второстепенном отделе, не смогли до конца задавить его интерес к службе. Но в любом случае я уже сказал столько, что последующее молчание будет просто-напросто нечестным.

— Мы проиграем, — сказал я. — Я это увидел ещё в начале года, пытался придумать, как можно хотя бы немного оттянуть крайний срок, после которого уже всё будет напрасно. Работа по диссидентам была частью моего плана, мои предложения — тоже. С диссидентами, пожалуй, получилось. С остальным… сам понимаешь. Я думаю, уже через два-три месяца будет поздно что-либо менять, всё превратится в рутину, в болото, из которого выбраться будет невозможно. Это даже не бидон с молоком, в котором сказочная лягушка бултыхалась, в сметану содержимое этого болота не превратить, сколько ни трепыхайся. Ну а если я не могу ни на что повлиять — смысл тянуть лямку и получать зарплату?

— Предлагаешь и мне тоже сдаться? — спросил Валентин.

— Не знаю, — честно сказал я. — Я не готов принимать решения за тебя, просто не знаю твою ситуацию. Но ты же остался в Конторе тогда, когда всё было против тебя?

— Остался.

— Ну вот, — я пожал плечами. — Возможно, ты больше боец, чем я, и у тебя всё получится, а мои предположения вообще не имеют ничего общего с тем, что на самом деле происходит.

Валентин хмыкнул.

— Твой уход не связан с тем, что под тебя копали? — вдруг спросил он.

Я покачал головой.

— Нет, это отдельная история, может, когда-нибудь расскажу. Но там всё закончилось… если не обращать внимания на детали… даже хорошо.

Валентин кивнул, приподнял свою бутылку, повертел её в руках, поставил на лавку и принялся не спеша разделывать следующую воблу.

Все положенные ритуалы мы уже проделали — и в парилке пару кругов сделали, и в бассейне поплескались. Осталось пиво и разговоры.

— Знаешь, в твои предположения действительно сложно поверить, — сказал он, наконец справившись с пересушенной рыбой. — Я-то тебе верю, но дела твоей следственной группы говорят обратное. Некоторые фигуранты уже сидят или прошли через суды, другие под следствием, третьи на заметке, и на всех есть тома уголовных дел, которые можно пускать в ход в любой удобный момент. Как человек со стороны, я бы сказал, что единого диссидентского движения сейчас нет.

— Конечно, — кивнул я, тоже занявшись рыбой. — Но его и раньше не было. Наши искали организацию, а это клуб по интересам. Якир знаком с Красиным и Якобсоном, знает Алексееву, Алексеева знает ещё нескольких человек, все они шапочно знакомы с Солженицыным или Сахаровым, а заодно постоянно расширяют сеть знакомых — через, например, литературные кружки или любые другие присутственные места. Да хоть через театры или курсы кройки и шитья, это совершенно не важно. Сейчас мы их немного приземлили, словно опухоль раковую удалили, но надо следить, чтобы ни одной плохой клетки не осталось — иначе через год-два всё начнется заново. Статус иноагента позволял делать такую слежку чуть ли не автоматической, но нам этого инструмента в руки не дали. А мои коллеги по управлению… они горазды палки в отчетах рисовать, а не думать наперед на несколько шагов.

— Даже Бобков?

— Особенно Бобков, — согласился я. — Но если что — я этого не говорил, нельзя ругать человека, который дал тебе рекомендацию в партию.

Валентин улыбнулся. Он, кажется, уже понял, как я отношусь к своему новому статусу партийного человека, но вслух мы эту тему не обсуждали.

— Хорошо, не будем о нем, — сказал он. — И что же делать?

— Заголить и бегать, — я помахал половиной туши воблы. — Теперь уже — ничего. У меня другое место работы, с диссидентами не связанное. Тебе же нужно делать всё, чтобы оправдать ту характеристику, которую я тебе написал. Тогда, думаю, года через три быть тебе подполковником и, возможно, замначальника отдела.

Судя по виду Валентина, он подумал о валютном отделе, ситуацию в котором представлял очень хорошо — старых и опытных сотрудников там было много, многие из них в порочащих связях замечены не были — в отличие от него. Так что должность замначальника отдела Валентин считал чем-то недостижимым — и вполне справедливо. Но я