Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

— И что мне теперь делать? — спросил он, и в его голосе звучала нерешительность. — Где лечиться?

— Лечиться можно везде, где знают, как бороться с фрамбезией. Хотя бы и здесь. В «Космосе».

— Что для этого нужно?

— Ничего сверхъестественного. У вас есть аллергия на лекарства?

— Нет.

— На еду? На одеколон? На траву? Вообще на что-нибудь?

— Нет, никогда не замечал. А я человек приметливый.

— Это хорошо, — констатировал я. — Теперь примечайте, не появились ли такие же язвочки у тех, с кем вы контактировали.

— В каком смысле — контактировал?

— В самом прямом. Если увидите — направляйте сюда. Впрочем, я сам сообщу о вашем случае в госпиталь. Пусть будут начеку.

Полковник медленно выдохнул, обретая полковничью уверенность.

— Так вы говорите, сифилиса нет?

— Нет.

— И фрамбезия… это лечится?

— Лечится.

— А нельзя… — начал он, запнулся и продолжил, — Нельзя ли не сообщать в госпиталь?

Я посмотрел на него внимательно, оценивая вопрос. Чего он боится? Или просто не понимает?

— Вы хотите, чтобы в нашем советском госпитале продолжали считать, что у полковника Гришповецкого Михаила Михайловича сифилис? — спросил я, чуть наклоняясь вперёд. — В самом деле хотите?

Он сжал губы, его взгляд метнулся в сторону, будто ища поддержки у портрета Пирогова висевшего на стене.

— Э… Нет, не хочу.

— Узнав, что у вас фрамбезия, они почитают справочники и поймут, что это невенерическая болезнь, — продолжал я спокойно. — Со всяким может случиться. Никакого ущерба для морального облика.

— Я понял, понял, — пробормотал он, но в его глазах всё ещё читалось сомнение.

— Это лишь одна из причин, — добавил я, откидываясь на спинку кресла. — Вторая — фрамбезия болезнь инфекционная, и хотя шанс, что ваши сослуживцы заразились от вас, невелик, он существует. Поэтому некоторое время они должны быть под наблюдением. А кто их будет наблюдать? Госпиталь и будет.

— А вы? — вдруг оживился полковник. — А вы не можете?

— И это третья причина, — продолжил я. — Счёт за консультацию и лечение полковника Гришповецкого мы выставим госпиталю, согласно утверждённого порядка. Но вряд ли госпиталь захочет оплачивать наши осмотры десятков людей — у него просто не хватит денег.

Полковник задумался. Его пальцы снова задвигались, теперь уже перебирая невидимые бумаги.

— А много… Много это — счёт? — спросил он наконец, стараясь говорить небрежно, но в голосе проскользнуло напряжение.

— Вам лично волноваться не о чем, я же сказал — оплачивать будет госпиталь.

— А всё-таки? — настаивал он. Полковник привык, что ему всё выкладывали как на духу.

Я вздохнул.

— Во многом знании многие печали. Скажу лишь, что достаточно. Можете, конечно, вернуться в Союз. Там вас будут месяц лечить в стационаре, и ещё два — амбулаторно. Выйдет в итоге куда дороже, но когда платит государство, кто считает?

— Месяц… и ещё два месяца? — он побледнел.

— И пять лет диспансерного учёта, — добавил я. — С наблюдением венеролога, терапевта, офтальмолога и невропатолога.

— А здесь?

— Здесь Ливия, — развёл я руками. — Здесь государство такого позволить себе не может — содержать в общем-то трудоспособного человека месяц или два. Потому разрешены к применению рекомендации европейских стран, в данном случае — французские. Французам эта болезнь известна хорошо, у них в прошлом было много колоний по всему миру. Не беспокойтесь, французские методы не менее эффективны, нежели наши, советские.

Полковник задумался, его взгляд устремился куда-то вдаль, за стены кабинета, будто он взвешивал все «за» и «против». Наконец он твёрдо кивнул.

— Тогда… Тогда я согласен. Лечите по-французски.

Я нажал кнопочку вызова. Через мгновение вошёл Никодим, наш фельдшер, высокий, сухопарый мужчина с невозмутимым лицом. Надеть плащ с капюшоном, дать в руки косу… Нет, в другой раз.

Я протянул Никодиму листок с назначениями.

— Пройдёмте в процедурный кабинет, товарищ полковник, — вежливо сказал Никодим, жестом указывая на дверь.

Гришповецкий встал, выпрямился и, слегка прихрамывая (от волнения, или от былых ран — кто знает?), последовал за фельдшером.

Через десять минут он вернулся. Лицо его выражало лёгкое недоумение.

— Сделано, — сказал он, но остался стоять посреди кабинета. — Когда на следующий укол?

— Лечение завершено, — ответил я.

— Что? — он широко раскрыл глаза. — Так просто?

— За этим «просто» стоят десятилетия научных исследований и наилучшее французское лекарство, — ответил я. — Со стороны, понятно, всё просто. Укол, и гуляй дальше.

— Значит, я здоров?

— Вы на пути к выздоровлению. Лекарство будет действовать месяц. Весь этот срок не советую употреблять спиртное.

— Я не употребляю, — сказал полковник.

И соврал.

Я лишь кивнул, не став комментировать.

— Вот и славно. Теперь новость не очень хорошая.

— А, да, — он хмыкнул. — Я и забыл. Что же нехорошего меня ждёт?

— Вы излечитесь. Это несомненно. Но реакция Вассермана останется положительной надолго, возможно, на всю жизнь. Такая уж это болезнь, фрамбезия. Её вызывает бледная спирохета, очень близкая родственница спирохеты сифилитической. Реакция Вассермана, да и другие анализы, различить их неспособны.

Полковник замер. Его лицо закаменело, в глазах мелькнула тень разочарования.

— Значит… — начал он, но слова застряли в горле.

— Значит, в медицинской карточке навсегда останется отметка, — закончил я за него. — Но только отметка, Михаил Михайлович. Ничего более.

Он глубоко вздохнул, затем неожиданно рассмеялся — коротко, по-солдатски.

— Ну что ж… С отметкой я жить научусь. Главное — чтобы без последствий.

— Без последствий, — подтвердил я.

— Но лечение… лечение разве не убьёт все эти… спирохеты? — спросил он, делая паузу перед последним словом, будто оно было ему неприятно.

Я откинулся на спинку кожаного кресла, которое недавно привезли из Италии, больших денег стоило, и объяснил:

— Убивает прямо сейчас, во время нашего разговора. — Мой взгляд упал на напольные часы, восемнадцатый век — подарок одного арабского шейха. — День или два вы будете чувствовать недомогание, температура может подняться, не волнуйтесь — это внутри вас массово гибнут злые микробы.

Полковник нахмурился. Его взгляд скользнул по стенам, увешанным дипломами на разных языках, остановился на фотографии, где я стоял рядом с Каддафи.

— Однако есть большое «но», — продолжал я, доставая из ящика стола толстую папку с немецкими надписями. — Реакция Вассермана, как и остальные реакции, применяющиеся в Советском Союзе, определяет не сами спирохеты, а ответ на них организма. Антитела, говоря медицинскими терминами.

Я открыл папку, показал ему графики и схемы, которые вряд ли мог понять неспециалист, но которые производили нужное впечатление.

— И эти антитела организм будет производить долго. — Я закрыл папку с выразительным хлопком. — Как пример, возьмём войну — она давно закончилась, но по-прежнему армии существуют, никто их не распускает. Антитела — это ваша личная армия.

Полковник хмыкнул, но в его глазах читалось понимание. Он был военным, эта аналогия ему понравилась.

— Вы