"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

попытка доказать старшему брату, курфюсту Баварскому, что он тоже чего-то стоит. Он тратит казну на дворцы и балы не от хорошей жизни, а от комплекса неполноценности. Его ахиллесова пята — тщеславие и панический страх перед Веной. Одно косое слово от императора — и он превращается в ягненка.

— Значит, давить будем на страх, — заключил я. — Орлов!

Василий, дремавший в углу, тут же открыл глаза.

— Твои ребята, что пойдут в город под видом фуражиров. Задача — донести до ушей городской стражи и слуг архиепископа одну простую мысль: Государь едет в Кёльн крайне недовольный. Слышал, будто бы архиепископ якшается с врагами нашей Империи. И если слухи подтвердятся, то разговор будет короткий. Пары «Бурлаков» хватит, чтобы превратить его новый дворец в дырявое решето.

Орлов понимающе хмыкнул.

— Напустим туману, командир. Таким басурманом выставлю, что они нас за Антихриста примут.

— А что купцы? — мой следующий вопрос был к Анне. От постоянной тряски под ее глазами залегли тени, но взгляд оставался цепким.

— Они напуганы, — ответила она. — Мои люди вышли на помощника фон Роппена. Старый лис осторожничает. Он готов говорить, но боится открыто идти против архиепископа. Они ждут, что мы сделаем первый ход. Ждут доказательств, что мы не блефуем.

— Значит, дадим им доказательства, — я постучал костяшками пальцев по карте города. — Ушаков, твоя работа. Мне нужен план резиденции архиепископа. Все входы, выходы, посты охраны. И самое главное — где он хранит свою казну.

Ушаков поклонился. Он не задавал вопросов.

Так, в грохочущем чреве «Бурлака», рождался циничный план, построенный на шантаже и слухах. Мы ехали ставить ультиматум. Государь его одобрил.

Кёльн встретил колокольным звоном. Древний, почерневший от времени собор, казалось, давил на город своей громадой. На широком поле перед воротами нас уже ждали. Два лагеря, две враждующие силы. С одной стороны — делегация архиепископа, сверкающая пурпуром и золотом. С другой — отцы города в строгих черных одеждах, похожие на стаю ворон.

Представитель архиепископа, с трудом скрывая неприязнь за елейной улыбкой, предложил нам расположиться в аббатстве за городскими стенами. Глава купеческой гильдии Герман фон Роппен тут же парировал, предложив нам лучшие дома в центре города под охрану городской милиции. Классическая попытка перетянуть канат.

И это было так необычно после предыдущих европейских «приветствий», что я даже чуть растерялся.

Выслушав обоих, Петр посмотрел на меня. Я едва заметно качнул головой.

— Благодарствую за заботу, господа, — пророкотал он. — Однако русский солдат к походной жизни привычен. Мы встанем лагерем здесь. — Он указал на поле перед воротами. — Орлов! Лагерь разбить!

Обе делегации замерли в недоумении. Наш ход спутал им все карты. Мы не выбрали сторону —стали третьей силой.

Через час поле перед Кёльном было не узнать. Двенадцать «Бурлаков», выстроившись в ощетинившееся стволами каре, превратили наш лагерь в крепость. Великое русское посольство встало между городом и резиденцией архиепископа, контролируя главную дорогу.

Глава 17

Решение Государя встать лагерем на нейтральной полосе поначалу казалось гениальным в своей простоте. Не приняв ничьей стороны, мы заставили обе нервничать. Казалось, инициатива перехвачена.

Как же я ошибался.

Холодная война началась без объявления. Пришла она с шелестом грязных листков, которыми наутро усеяло наш лагерь. На грубой карикатуре медведь в царской короне, с моим лицом, топтал распятие, а из его пасти вылетали черти в виде наших машин. Пришла она с тишиной — звенящей пустотой в городе, где наших фуражиров встречали захлопнутые ставни, пустые рынки да взгляды, полные ненависти. Пришла она с запахом — кислой вонью тухлых яиц и гнилых овощей, которыми ночью закидали часовых.

Я даже не представляю сколько понадобилось ресурсов, чтобы вручную нарисовать эти уродливые карикатуры, при отсутствии печатных машин.

К третьему дню лагерь задыхался. Привыкшие быть освободителями или грозными завоевателями, мои гвардейцы превратились в прокаженных. Вместо песен у костров доносилось злое молчание. Напряжение выплеснулось накануне вечером, когда двое преображенцев сцепились из-за проигранной в карты кружки пива — дрались грязно, до крови, с животной яростью.

Взрыв произошел и в моем штабном фургоне. Безрадостный доклад Ушакова прервал Пётр. Дверь распахнулась, он ворвался внутрь.

— Довольно! — Одним движением он смахнул со стола мои карты и бумаги, веером разлетевшиеся по полу. Лицо его побагровело, желваки заходили под кожей. — Наслушался я твоих хитростей, генерал! Они издеваются над нами! Попа-расстригу испугались!

От его шагов по тесному отсеку вибрировала палуба.

— Данилыч! — рявкнул он в сторону Меншикова, который тут же возник на пороге, словно только и ждал своего часа. — Полк наизготовку! Войдем в ихний город, этого святошу за бороду — да на площадь! Выпорем прилюдно!

— Давно пора, Государь! — поддакнул светлейший, и его глаза заблестели от предвкушения. — А казну его церковную — конфисковать! За такие барыши…

Я молчал. Любое возражение сейчас — искра в пороховой бочке. Нужно было ждать, пока он выдохнется, и только потом бить по самому больному месту русской истории.

— Государь, — позвал я его, когда он, тяжело дыша, замер у окна. — А помнишь ли ты Смутное время?

Пётр медленно обернулся. Он смотрел с откровенным недоумением: заданный в такой момент, мой вопрос начисто выбил его из колеи.

— Смуту? — прорычал он. — Ты спятил, генерал? При чем здесь это?

— А при том, Государь, что поляки тогда тоже не с одним лишь мечом к нам пришли. Они привели Лжедмитрия. Принесли и нового царя, и чужую веру, и сказали: вот ваш законный государь, а вот — истинная вера. Они в души лезли. И что в итоге? Вся страна в огне. Брат на брата, город на город. Бились не за землю — за правду. За то, чей Бог правильнее. А самая страшная война — та, что ведется за веру.

Пётр сузил глаза. Он, как никто другой знавший цену религиозных распрей и раскола в собственной стране, уловил смертельную параллель.

— Что сейчас делает этот поп? То же самое. С амвона он кричит не о том, что мы враги Кёльна, а о том, что мы — враги Господа. Он зовет к крестовому походу, и терпеливо ждет, когда мы, разозлившись, ударим первыми. Прольем кровь. И в тот же миг во все стороны полетят гонцы с воплем: «Варвары-схизматики осквернили святыни! Еретики подняли руку на слугу