Меченый. Том 6. Огонь наших сердец - Андрей Николаевич Савинков

Пока рано говорить о замене проверенного «Союза». Работа идёт по чёткому плану. В течение 1989 года намечены первые «сбросовые» испытания макета для отработки системы приземления. Первый беспилотный орбитальный запуск опытного образца намечен на конец 1990 года. Это будет большой и ответственный этап в реализации программы.

Весь советский народ, все прогрессивные люди Земли с гордостью и нетерпением следят за трудовыми победами наших учёных, инженеров и рабочих. Новые достижения советской космонавтики служат делу мира, прогресса и светлого будущего всего человечества!

Вперёд, к новым победам в покорении космоса!

А вот вопрос студентки Орловой из Ставрополя не порадовал. Скорее, наоборот, настроил на меланхоличный лад.

— Добрый вечер, товарищ Горбачев. Этим летом нас заставили выйти на субботник по борьбе с борщевиком. Но не выдали перчаток или какой-то другой защиты и даже не провели какой-то разъяснительной работы. Наша группа работала под открытым солнцем, и вся получила тяжелые ожоги. Двух девушек даже в больницу положили после этого, а у меня на руках так и остались шрамы. Скажите, как так можно?

— Ну, что сказать? — Когда история была рассказана до конца и девушка отключилась, я повернулся к журналисту. — Приятного мало.

— Да уж… — Вообще-то у нас уже два года имелся прямой запрет на привлечение студентов к сельскохозяйственным работам в учебное время. Впрочем, их могли напрячь и в качестве «практики»…

К сожалению, формат «Прямой линии» не предполагал возможности вести диалог с позвонившим, поэтому уточнить подробности я не мог. Поэтому пришлось давать советы общего, так сказать, характера.

— К сожалению, да, такое случается. Эксцесс исполнителя. Есть команда бороться с распространением борщевика, это правда, но, конечно, делать это руками студентов и тем более так безответственно нельзя. Я со своей стороны предлагаю студентке Орловой обратиться с этим вопросом в местный комитет партийного контроля. Там товарищи у нас суровые, разберутся. А чтобы все сомнения окончательно отпали, я дам распоряжение взять ситуацию на контроль из Москвы.

КПК у нас получилась организацией специфической, мгновенно получившей очень характерную репутацию. Нужно понимать, что до этого аж с хрущевских времен КПК не была какой-то спецслужбой, скорее именно органом контроля. Там разбирались разные политические решения нижестоящих парторганов, а также рассматривались дисциплинарные дела о взысканиях. Ни рыба, ни мясо, короче говоря.

Теперь же все выглядело иначе. КПК получил кроме надзорных еще и следственные функции, фактически став такой себе прокуратурой для членов КПСС. Романов достаточно оперативно наладил работу, мы ему кадрами помогли, перебросив людей из МВД и КГБ, в регионах открылись отделения, куда теперь мог прийти любой гражданин и пожаловаться на действия кого-то из чиновников. И процесс пошел. За эти полтора года КПК успела рассмотреть больше десяти тысяч дел, связанных с коррупцией — в случае наличия состава уголовного преступления дело передавалось соответствующим органам, а КПК только поддерживала обвинение — превышением должностных полномочий, всякими нарушениями, включая кадровые.

Членов комиссии уже за глаза начали называть «опричниками» и откровенно… Бояться. А если учитывать, что с прошлого года стартовали регулярные проверки на полиграфе, которые теперь раз в год должны были проходить все «ответственные товарищи», что тоже процедурой было далеко не такой уж приятной, то можно понять нелюбовь партийцев к новой структуре. Фактически это была такая себе «собственная безопасность» КПСС, то, чего партии очень сильно не хватало раньше.

Ну, а чтобы руководитель такой потенциально мощной структуры не думал о возможности использования ее для собственного политического продвижения, в уставе сразу прописали невозможность совмещения должности руководителя КПК и членства в ЦК и Политбюро. Такой вот предохранитель.

— А по поводу больницы и шрамов, то я могу предложить студентке Орловой подать в суд на возмещение полученного ущерба. Наши люди почему-то не привыкли отстаивать свои права в юридической плоскости, а меж тем в СССР существует закон. А также есть бесплатные юрконсультации для граждан. Поверьте, если вы подадите в суд на какой-то госорган, из-за действия которого вы получили травмы, никто вас не порицать не будет. Судебная система для того и нужна, чтобы разбирать споры и защищать интересы пострадавших. В любом случае лучше так, чем…

Лучше, чем что, я договаривать не стал. И так понятно. Пусть лучше люди выпускают свой протестный настрой в судах — тем более что порой действительно для того есть поводы — чем на улицы выходят. Что ни говори, а в приверженности институтам есть здравое зерно.

— Такой вопрос интересует наших зрителей, — было видно, что касаться этой темы журналисту не очень хочется, слишком уж она была… Токсичной, — Солженицын. В прошлом году по распоряжению Политбюро было рассекречено дело… Этого человека. Обстоятельства службы, ареста и дальнейших похождений.

— Что, совесть нации оказалась совсем не такой чистой?

— Получается, что так, — кивнул собеседник. — Для чего было поднимать эту тему вообще и трогать… Это.

— Именно для того, чтобы поколебать образ совести нации, который утвердился в некоторых кругах советского общества, — я пожал плечами. — У нас многие считали Солженицына невинно осужденным, тем более после «реабилитации» при Хрущеве, когда было модно очернять все связанное со Сталиным. Однако, если присмотреться, то окажется, что этот человек и посажен был вполне за дело и впоследствии тоже не отличался какой-то особой высокоморальностью.

Вместе с делом Солженицына — который был блядью и предателем, тут даже спорить не о чем — в эти месяцы началась массовая кампания по рассекречиванию дел разного рода «репрессированных» в 1930-х и 1940-х годах. Понятное дело, не всех, а только выборочно, далеко не всю грязь нужно поднимать со дна истории, но нанести удар по мифу о совершенно бесконтрольных и бессмысленных репрессиях, против случайных и невинных людей хотелось неимоверно. Наверное, тут в первую очередь сыграла информационная повестка будущего, где плевки в СССР — причем что со стороны перестроечной и постперестроечной власти, так и уже при «диктаторском режиме», что логично, ведь именно на принижении заслуг Союза строился их «политический миф» — были не только не порицаемы, но и вполне поощряемы.

А вообще моя стратегия в этом деле была схожа с врачебной. «Не навреди» — первая и самая главная заповедь. То есть рассекречивать архивы только чтобы достичь некой абстрактной высшей справедливости — это… Тот самый случай, про который было сказано двести лет назад: «Это не преступление,